Все смотрят на него. У Элоранарра дёргается глаз.
– Спокойно, – голос императора тоже может быть подавляюще властным. – В Пат Турин отправлены дополнительные отряды, внутрь города не телепортироваться, драконы прикрывают его сверху, маги земли берегут его от подкопа, армии зомби окружают со всех сторон плотным кольцом, а эльфийские лозы перекрывают входы. Уверен, мы сможем защищать печать ещё долгие годы, и нам не потребуется экстренных… мер.
Экстренные меры – так они называют убийство. Меня ударяет гневом Арена и моим собственным ужасом.
– На наше жертвоприношение не рассчитывайте, – Арен накрывает ладонью мою руку.
От его прикосновения тепло, но внутри холодно. Я сжимаюсь в ожидании отповеди о том, что мы должны думать об Эёране. Конечно, должны, но одно дело понимать это самим, а другое – услышать от родных.
Элоранарр открывает и закрывает рот, не в силах вымолвить ни звука, но в его глазах такой гнев, что сыплются искры золотой магии.
– Мы все надеемся, что этот вариант не потребуется. – Видар растерянно взмахивает руками. – Сейчас закончу с Лином один проект и вернусь в Пат Турин. Мне тоже ещё есть что показать, – он ударяет себя кулаком в грудь и, выпустив магию, выдыхает тонкую струйку белого пламени.
– Мы будем бороться до последнего, – твёрдо обещает Ланабет.
– Элор, сядь! – приказывает император. Его магия выгибает пол, заставляя стул Элоранарра встать прямо.
Как-то совсем иначе, чем прежде, Элоранарр оглядывает Арена и меня, останавливает взгляд на мне.
– Валерия… – (я ожидаю сочувствия). – Скажи, кто моя избранная, а то мало ли что…
Почему мне хочется зарядить ему тарелкой в лицо? Или это не моё желание, а Арена, и не тарелкой, а кулаком, чтобы не говорил лишнего?
– Сам ищи, – цежу я, еле сдерживая возмущение: я-то думала, он о нас переживает, а он боится избранную из-за своей слепоты упустить.
А он не унимается:
– Хоть завещание напиши, и там…
– Элор! – Арен смотрит на него исподлобья. – Сейчас я тебе во второй глаз дам – для симметрии.
Элоранарр фыркает и раздувает ноздри, но все так сурово смотрят на него, что он садится на стул и снова фыркает, выражая неодобрение всеобщему неодобрению.
Упоминание печати и возможного жертвоприношения мрачной тенью ложится на нас.