"
"— Да ладно вам, — вдруг проговорил Лёнька Коса торопливо, сам испугался, что перегнул. — Я же так… мысли вслух. Чего вы гоните? Обиделись, что ли? Может, и не будет никакой схватки. Может, я чего не так понял, не то услышал. Хотя слух у меня, как у кошки, острый.
— Вот и сиди, помалкивай, — крякнул на него Ефим.
— Слушайте, — вдруг предложил Коса, глядя исподлобья, — если я вам так не нравлюсь, могу подсказать, как от меня избавиться. Вы мне тоже не вкатываете. Давайте я подерусь вот с этим, — кивнул на молодого мажора.
Мажорчик, до этого хорохорившийся, сразу напрягся, глаза забегали. Он отступил к стене, голос у него сорвался на шипение:
— Слышь, ты… только попробуй меня пальцем тронуть. Ты знаешь, кто мой отец⁈
— А может, со мной подерешься? — вмешался Ворон. — Дайте я ему вдарю. Бесит, сука.
— Тихо! Успокоились! — сказал я, глядя на всех.
Зэк дёрнул плечом, отводя взгляд, потом скривился и, словно оправдываясь, пробормотал:
— А, не-е, так не канает…
— То-то же, — хмыкнул я.
И тут же Коса скорчил дурацкую ухмылку, зубы оскалил, заржал фальшиво:
— Ладно, я же пошутил. Чего вы, пошутить нельзя, что ли?
А барак слушал его смех в настороженной тишине — никто не поддержал.
* * *Вливание урки в коллектив прошло со скрипом, но всё-таки прошло. Каждый понимал, что в тесном бараке деваться некуда — либо терпеть друг друга, либо грызться насмерть. К ночи стало ясно, что терпеть придётся.
Ночью дубак пробрал до костей. Всё-таки горы, тайга. Тут ночи совсем не такие, как в городе: начало октября, а температура низкая, дыхание паром валит. Доски пола холодные, щели продувает.
— Хоть бы одеяло, твари, дали, — процедил Ворон, прижимая к себе Лизку.
Все грелись друг об друга, как могли. Лишь дед Ефим, Мажорчик и урка оставались по одному, не подпуская к себе никого.
Оля свернулась калачиком у меня на груди. Надо отдать должное — держалась стойко.