Дорис раздвинула шторы, и солнечный свет залил всю спальню, едва не ослепляя и меня и Фостера.
– Пришла проконтролировать, чтобы ты встал во время, на работу опоздаешь. Доброе утро, Барбара, – кивнула мне ведьма, растягивая рот от уха до уха. Казалось, что она очень рада меня видеть, но я знала правду. Это не улыбка, это животный оскал перед нападением: так чертовски жутко. – Буду ждать вас в столовой, нам есть о чем поговорить. Не забудь расчесаться, милая, ты ведь не хочешь, чтобы в твоей шевелюре завелись шершни? – с фальшивой заботой спросила Дорис, а затем покинула спальню, оставляя и меня и Джефри в глубочайшем недоумении.
– Кажется, у твоей матери поехала крыша. – Дорис вернулась из загородного центра совсем недавно. Она была в приподнятом настроении и постоянно улыбалась, будто кожу ее щек пристегнули степлером к ушам. Тогда-то и начались странности. Она постоянно любезничала со мной, перестала донимать Джефри разговорами о свадьбе и даже ни разу не оскорбила меня. Поразительно.
– Она просто хочет все исправить, моя мама не подарок, но она не монстр, Барбара. – Я продолжила смотреть на него скептическим взглядом, как бы говоря, что я ни капли не верю в доброту его матери.
«Поговори с ней о ее переезде как можно дальше от Юты», – хотела сказать я, но не сказала, и никогда не позволю себе сказать. Но не потому, что боялась реакции Джефри, а потому, что знала, что Дорис очень близкий ему человек.
Он говорил так и вчера и позавчера и несколько дней назад, когда Дорис вернулась из загородного центра отдыха со связкой воздушных парящих шаров в руках.
– Дорис-психопатка лучше, чем Дорис-социопатка, – усмехнулась я.
– Барбара.
– Прости. Я не должна говорить так о твоей матери, но она переходит все допустимые границы.
Джефри вздохнул и покачал головой. Последняя неделя была трудной для него. Фостер был заторможенным, рассеянным, постоянно уходил в себя. Его что-то тревожило, но я не могла понять что именно.