Иначе почему я слышу его голос.
Я вскинула голову, встречаясь взглядом с любимыми изумрудными глазами и обомлела. Его лицо было испачкано чем-то черным, но он был жив, улыбался мне, будто ничего не произошло.
Я коснулась кончиками пальцев его лица, удостоверяясь, что мой разум все еще при мне.
– Ты настоящий, – пискнула я, обмякая в его руках. – Я думала, ты умер. Конюшня обрушилась… Я видела все собственными глазами. – Сомневаюсь, что он понимал, что я говорю, ведь после каждого слова я громко икала, а затем снова всхлипывала.
Сирены гудели, свет от маячков пожарных машин слепил глаза. Я слышала голоса друзей: Отэм и Джоанны, слышала вопли Дорис, но ни я, ни Фостер не обращали на них внимания. Мы были лишь вдвоем в этом мире.
– Я выпустил Герцогиню и хотел убраться, но опорная балка рухнула, вход был перекрыт, огонь повсюду, – рассказывал он, убаюкивая меня, словно ребенка.
Я вытерла слезы со щек и окинула взглядом моего Фостера. Его рубашка была порвана, ткань испачкана, а в некоторых местах и вовсе прожжена. Я отодвинула ткань в сторону и заметила на его плече ожоги и волдыри.
– Тебе срочно нужно в больницу.
– Как и тебе, – тихо сказал он, запутываясь пальцами в моих волосах и кивая на мои ладони. – Наш медовый месяц начнется с палаты неотложки, – усмехнулся он, за что получил от меня толчок в грудь.
– Это не смешно.
– Ты права, прости. – Я погладила гладковыбритый подбородок и несдержанно поцеловала Джефри, чувствуя на губах вкус пепла, своих слез и его языка. Это была лучшая комбинация, ведь она означала, что Фостер жив.
– У тебя волосы немного подгорели.
– Да плевать мне на волосы.
– Барбаре Амелии Эванс никогда не плевать на волосы, – ухмыльнулся он, помогая мне встать.
– Я Барбара Амелия Фостер, а Барбара Амелия Фостер не такая мелочная как Барбара Амелия Эванс.
– Ты ведь не захотела брать мою фамилию.
Я обхватила ладонями его лицо.
– Я возьму, обещаю, только если ты не будешь больше умирать.
– Обещаю, миссис Фостер.
***
Здравствуй, дочка,
Знаю, ты злишься на меня, даже когда читаешь это письмо, твой лоб нахмурен, а глаза практически не моргают, прожигая взглядом бумагу. Так ты всегда делала, когда была ребенком. Но я могу смириться с этим.