Ее ночная рубашка облегает ее хрупкое тело, а глаза впали, окруженные темными кругами, похожими на бездонные ямы.
— Кейн, дорогой, не входи.
Я останавливаюсь и смотрю на ее костлявую руку, сжимающую мою.
— Отпусти, мама.
Она хватается еще одной рукой, впиваясь голыми ногтями в мою черную куртку и качая головой.
— Я слышала, как Самуэль звонил тебе. Тебе не следовало возвращаться. Тебе… не место здесь.
— Мне не место здесь? А где еще мне быть? Прятаться? Зарыть голову в песок? Быть таким, как ты?
— Ты не понимаешь.
— И я прекрасно с этим знаком, но она нет, мама!
Она вздрогнула, ее щеки побледнели.
Я впервые поднял на нее голос. Я, может, и держался от матери на расстоянии, но относился к ней с уважением, как и полагалось.
Но сейчас? Я поворачиваюсь, хватаю ее за плечи и трясу. Сильно.
— Она защищала тебя, Хелена! Даже после того, как узнала, что ты стояла и смотрела, как мужчина, с которым ты решила завести ребенка, мучал этого ребенка. Она сказала, что ты, наверное, была беспомощна.
Слезы текли по ее лицу, она неконтролируемо дрожала.
— Я просто… я просто хочу, чтобы ты был в безопасности. Я не хочу, чтобы с Далией что-нибудь случилось. В последнее время она была единственным ярким лучиком в моей жизни, и я умоляла Гранта отпустить ее, но ты же знаешь, он никогда меня не слушает.
— Ты уже потеряла меня пятнадцать лет назад, мама.
Я отпускаю ее и проталкиваюсь мимо нее, шагая по мрачным коридорам особняка с уродливыми темно-зелеными обоями.
Все эти годы, проходя по этим коридорам, я чувствовал только оцепенение, а в последнее время — утешение от того, что скоро все это закончится.
Но сейчас мои мышцы напряжены, шаги широкие.