– Видел бы Дидерик, чего я достиг…
– Коста, у тебя всё же есть магия? – не сдержала я давних подозрений. – Ты учил меня ставить щиты, но сам спокойно через них проходишь. И эта хевлова кроватка… откуда ты знаешь? Тоже тени? Менталист?
Коста посмотрел на меня, прислонившись к подоконнику, ласково и снисходительно.
– Вдоль этой стены сквозит от окна. А ты не можешь без свежего воздуха, Ветерок. Сама говорила, что с детства так привыкла. Но я сначала отвечу на первый вопрос: как я оказался на Дне.
Когда одиннадцатилетнего Кристара старик Эрланн увёз в столицу, Костанцу было восемь. Дидерик Стордаль честно держался пять лет, лелея тщетную надежду обрести в лице второго отпрыска ещё одного мага. Да, вопреки здравому смыслу. Да, в глубине души понимая, что Коста – фейльктиг по его собственной, Дидерика, вине. Но всё равно надеясь на невозможное.
– До четырнадцати я жил относительно спокойно, – равнодушно рассказывал Коста. – Но с каждым годом отец сходил с ума всё сильнее. Кристар то, Кристар это… Что Кристар был единственный нормальный сын… Что род Стордалей будет загублен, если я наконец не возьму себя в руки и не явлю ему магию прямо здесь и сейчас… В семнадцать он выгнал меня из дома. Я, видишь ли, по «собственному нежеланию» так и не стал магом… Да, это ответ на твой второй вопрос. А то, что он сам утратил силу ещё до моего рождения, – этого будто и не было.
"Дар Смотрящего позволил Косте заметить необычные проявления магии в кварталах четвёртого круга, по которым он завёл привычку бродить. А затем он наткнулся на покалеченного мага в Портовом. Дядя тогда ещё пользовался магией в полной мере, пока не понял, что проклятие обернулось для него не только потерянными ногами… Через полгода пристальной слежки за странным человеком, который за короткое время обрёл огромную власть в тех же кварталах, Коста сам пришёл к дяде.
– Через несколько лет я добился того, чего не смог мой отец за всю жизнь. Деньги. Положение. Власть. Гораздо более мощная, чем мог дать любой официальный пост в Дансвике. Когда я пришёл к Дидерику с этим, отец поднял меня на смех. «Пустышка» – вот кем я так и остался для него.