Поэтому я начал убегать от ближних, желая остаться один, редко посещал наш «монастырь» и уходил в долгие прогулки за город по полям хлопчатника, гонимый мучительной тоской и сжигаемый страшной похотью. Поездки в горы не улучшали моего самочувствия — молитвы не было, солнце казалось темным, а птицы вместо звонких трелей словно тянули унылую похоронную песнь. Мгновения мучительного одиночества сливались с последующими неделями тоскливого бездействия. Поистине, нет места на земле оставленному Богом!
Ко мне начали приходить мысли о безсмысленности всякого сопротивления этому облаку тоски и смерти.
— Какой же ты стал грубый! — проговорил он сквозь рыдания.
Но мое сердце оставалось холодным, холоднее льда, потому что жизнь ушла из него, та жизнь, которой ведает один Бог. Именно Бог не хотел возвращать ее мне, потому что я еще не пришел к единственно верному решению, чтобы выйти из этого состояния, — покаянию и смирению.
— Сын, то, что вы создали домашний монастырь — хорошо, а то, что ты делаешь — нехорошо!
— А в чем дело, папа? — не желая продолжать тягостный разговор, пытался отделаться я вопросом.
Но ответ его оказался краток:
— Нельзя душить всех, чтобы дышал кто-то один. Нужно дать дышать каждому! Имей это в виду…
Пока же оставалось одно — терпеть это невыносимо тяжелое мучительное облако, в котором не было жизни, а лишь веяло жутким дыханием смерти.