После окончания трехдневного укрепления в монашестве нам дали отдохнуть один день. Затем вновь потянулась череда ежедневных послушаний — «свечной ящик», уборка снега, посещение богослужений, на которых мы читали помянники — большие книги с многочисленными записями о здравии и упокоении, и толстые пачки поминальных записок, поданных богомольцами.
Помню громогласное и впечатляющее воскресное пение на клиросе, которым управлял знаменитый тогда регент, архимандрит отец Матфей. Монахи и благочестивые миряне стояли внизу, под возвышающимся над ними клиросом, заполненном певчими, среди которых выделялась внушительная фигура архимандрита.
Меня часто благословляли читать полунощницу. В полутьме древнего Троицкого храма, озаренного лишь лампадами и свечами, трепетавшими золотыми огоньками на большом подсвечнике, было очень уютно и благодатно.
"— Нормально читаешь, Симон. Только не волнуйся!
— А что, чувствуется?
— Есть немного… — улыбнулся монах.
Благодаря такой дружеской поддержке сердце стало ощущать себя в кругу родных и близких людей.
Ко всему прочему из всех послушаний добавилось еще одно, которое меня полностью выбило из монашеского распорядка и учебы в семинарии. Неожиданно отца Пимена назначили экономом Лавры, а прежний эконом получил назначение восстанавливать Оптину пустынь.
— Не согласишься ли помочь мне в моем послушании? — спросил меня как-то новый эконом.
— А что я должен делать?
— Дела твои будут небольшие, но ответственные.
— Хорошо, благослови, отче! — пришлось ответить мне, утешая себя тем, что всегда приятно помочь другу.
Но я не представлял тогда себе, во что невольно ввязался: «беготня», как называли это послушание монахи.