Мне пришлось прощаться с мамой так, как прощаются со всей предыдущей жизнью, которая больше никогда не повторится. И это выяснилось настолько самоочевидно и непреложно, словно прошлое отрезалось безвозвратно. Во мне как будто что-то сгорело в один миг: если мама умерла, значит, и я непременно умру и умрут все остальные. Если она пережила этот переход в мир иной, незнакомый и пугающий, значит, это придется пережить и мне. Поэтому мне в миру делать нечего, возможно, даже и в Лавре, ибо сердце неустанно жаждало одной только молитвы и в ней желало обрести успокоение и отдохновение от всех скорбей.
После похорон ночью мама явилась мне улыбающейся и радостной, обняла меня и казалась даже более живой, чем в жизни.
— Мама, ты же умерла!
— Нет, сынок, — ласково ответила она. — Я жива…
И посмотрела на меня глубоким любящим взглядом, словно это было наше окончательное прощание.
За день перед отъездом как будто тьма накрыла мое сердце.
— Это уже не духовная брань, нас просто уничтожает диавол… — попытался было дать мой друг оценку того, что мы испытывали.
— Что же делать, отче? — слабым голосом откликнулся я.
— Нужно срочно отправить телеграмму батюшке и попросить его молитв!
Преодолевая дурноту и головокружение, мы добрели до ближайшего почтового отделения.
— Симон, сейчас четырнадцать ноль-ноль. Значит, батюшка получил телеграмму! — обрадовался мой товарищ.
— Слава Богу, отче, — подтвердил я. — Теперь снова можно жить…
С того времени тихая милость Божия сопровождала нас в Душанбе, побуждая вновь и вновь благодарить старца в молитвах.
Вернувшись в Лавру, я почувствовал, что в моей душе уже нет интереса ни к чему — ни к жизни, ни к монастырю, ни к монастырской суете в безконечных послушаниях. Я спросил у старца, почему мама во сне выглядела такой живой. Он ответил, строго глядя мне в глаза:
— Помни, отец Симон, у Бога нет мертвых, у него все живы!
И это меня сильно утешило, даже скорбь о кончине матери стала понемногу ослабевать.