Стоя в очереди за горячими лепешками, я увидел следующую сцену. Хлебопек вытащил из печи горячие, пахнущие ароматным дымком лепешки. Стоявшая впереди женщина недовольно откладывала некоторые из них в сторону:
— Эта горелая… И эта… Горелые мне не нужны!
Стоящий рядом старик-абхазец вздохнул:
— Сейчас горелый хлеб не берем, а скоро и такого не будет…
Я поглядел на архимандрита:
— Слушай, он словно пророчество говорит…
— Похоже… — ответил отец Пимен.
В Лавре нас ожидали накопившиеся дела и та же безконечная череда послушаний.
— Вот-вот, Псху! Именно Псху! Это ваше место. Расскажите подробно, что видели! Перемежая свое повествование восторженными восклицаниями, мы старались не упустить ни одной подробности и детали.
— Батюшка, благословите вечером вам показать фотографии! — предложил отец Пимен.
— Конечно, конечно… — согласился старец.
Рассматривая слайды, отец Кирилл недоуменно спросил:
— А почему на всех фотографиях только отец Симон?
— Простите, батюшка! Я не умею фотографировать, поэтому отец Пимен везде просил меня встать, для масштаба…
— Ну, если для масштаба, тогда ладно… — усмехнулся отец Кирилл. Смотря слайды, он заметил:
— А что, церкви у пустынников нет? Жаль…
После просмотра фотографий духовник подвел итог:
— В общем, ясно.
— А когда это будет, батюшка?
— Посмотрим, посмотрим… — задумчиво промолвил старец."
"Наши беженцы, мама отца Пимена и мой отец, обитали в разных половинах дома, получали пенсию и были довольны новой жизнью, особенно близостью со стенами златоглавой Лавры. Папа обрел в ней много хороших знакомых и частенько засиживался после церковной службы в различных отделах экономской службы. Иногда он печально вздыхал: «Эх, жалко, Лида не успела переехать…» На женской половине часто стояла молитвенная тишина.
В Лавре меня навестил Анатолий из Душанбе. Квартира у него пропала, и он ездил на поездах из города в город, питаясь подаянием.
— Анатолий, оставайся в Лавре, мы с отцом Пименом поможем тебе устроиться!
Наш душанбинский друг помолчал, задумавшись.