Помыслы один страшнее другого начали устрашать меня. Что это было в кустах? Кабан? А вдруг медведь? Страшная мысль, что мои руки могут внезапно упереться в оскаленную морду или мохнатую грудь медведя, вставшего на дыбы, парализовала меня. Я начал громко читать Иисусову молитву, пытаясь определить, где я нахожусь, и ощупывая почву ногами. Моросящий дождь заливал лицо. Мне казалось, что это ночное приключение длится целую вечность. Когда мои руки нащупали калитку, мне стало смешно: какие глупости лезут в голову! Но с той поры я всегда носил с собой запасные лампочки для фонарика.
На следующий день ко мне зашел милиционер с ружьем на плече и молча протянул мне телеграмму от отца Пимена: «Встречай в Сухуми. Приезжаю с братьями и грузом».
— Спасибо, Валера. А у меня есть к тебе вопрос.
— Слушаю.
— Ты почему на Пасху не причащался?
— Батюшка, я все это очень уважаю, — ответил он, широко улыбаясь. — Однако верующим я стану, как мне кажется, еще очень нескоро, может быть, только к старости… Но если нужна какая-нибудь помощь, я всегда рад помочь!
На этом мы распрощались, а я задумался.
Собравшись, утром я улетел в Сухуми к моим добрым знакомым — матушке Ольге и дьякону Григорию. Они обняли меня, как близкие родные люди, и усадили за стол. Матушка налила полную тарелку борща:
— Ешь, батюшка, от пуза…
— Да мне никогда столько не съесть!
— А ты съешь. Отцы наши умели и поститься, и много есть!
— Ну, так то отцы… — пытался сопротивляться я.
— Ольга, пусть ест сколько может, что ты мучаешь монаха? — вставил свое веское слово отец Григорий.
Матушка снова начала разговор о своем старце, отце Виталии, жившем в Тбилиси у владыки Зиновия. На стене висела фотография, где старец был снят во время литургии очень впечатляюще: молитвенное лицо и ясные проникновенные глаза."
"Матушка принесла мне большую пачку писем отца Виталия и дала их на ночь почитать, предупредив, чтобы я никому о прочитанном не рассказывал. Из писем мое сердце ощутило его огромную любовь и сострадание к людям.