Игра продолжилась снова, пока старший из картежников не достал со вздохом рубль и не сказал:
— Эх, была не была! Ставлю рубль!
Пришлось и нам ответить тем же. Мне выпали карты, в сумме составившие тридцать очков, и я собрался не сдаваться, о чем и шепнул другу, у которого карты были похуже. Постепенно общая сумма в банке перевалила за несколько сотен рублей, отступать было некуда. Мне пришлось извиниться и выйти в туалет, чтобы достать из маленького карманчика, застегнутого маминой булавкой, остальные деньги.
Выйдя из туалета, я увидел, что наше купе окружила группа парней, внешностью похожих на наших игроков, и догадался, с кем мы имеем дело. Принеся деньги, мне пришлось их все поставить на выигрыш, который составлял крупную сумму по тем временам. Мы открыли свои карты, то же сделали и наши соперники: у них было тридцать одно очко, у нас — тридцать. В полном молчании мы смотрели, как грузинские картежники сгребали деньги со стола. Обратив внимание, что мы сидим в совершенном оцепенении, один из них заметил:
— Что, денег у вас совсем не осталось?
— Нет, — выдавил я из себя.
— Ну ладно, вот вам на пирожки! — и он, уходя, кинул на столик трешку.
Оставшись без денег, мы молча легли спать, а утром вышли из поезда с тремя рублями. К игре в карты было полное отвращение. Море шумело рядом и играло огнями и бликами, словно смеясь над нами, отражая восходящее летнее солнце. Мы купили на подаренную нам трешку пакет пирожков, запили их водой из крана и медленно пошли по набережной, не зная, что предпринять дальше.
"Чем больше слепота испорченной и горделивой души, тем больше в ней спеси и самодовольства и, что страшнее всего, неприязни и ненависти к честности и кротости смиренной души. Встречаясь с разными людьми, мое сердце инстинктивно начало избегать злых и испорченных людей, но своего собственного зла — скрытой гордости и своей испорченности еще не могло видеть, потому что глаза сердца оставались еще слепы.