Вплоть до светящихся глаз дьявола или тому подобной чертовщины. Конечно же, ничего похожего я не увидела. Дверь распахнулась еще больше, и я увидела обитателя квартиры номер двенадцать.
У него было длинное, белое, какое-то… мертвое лицо. В глазах — невыразительных, тусклых, неопределенного цвета — светилась ровная блаженная приязнь ко всему миру. Одет был этот овеянный страшными легендами человек в пузырящиеся на коленях брюки и грязную серую рубашку с засученными рукавами. Он взглянул на меня — нет, сквозь меня! — и вдруг проговорил дребезжащим жиденьким голоском (такой звук бывает у струи воды, бьющей в дно пустого жестяного чайника):
— В гости едете? Это хорошо.
Я не успела отреагировать, как этот странный тип, видимо, пребывавший в прекрасном настроении, продолжал:
— Мне кажется, что это вульгарно. Знаете, вам никогда не казалось, что ваша голова — чайник?
— Сам ты чайник, — пробормотала я, и мне вдруг стало жутко.
— Просто в чайник наливают сначала одну воду, потом другую, потом третью… понимаете? Вода вообще — опасная штука. А вот обои с желтыми бабочками на красном фоне — это, по-моему, ужасно. Согласны?
Я не позволила себе окончательно влипнуть в какие-то глубинные страхи, которые взбаламучивал в моей душе этот типчик.
— Мне нужно с тобой поговорить. Кстати, а где же твоя лампа?
Последняя фраза, как оказалось, была сказана не зря: он оживился и даже заулыбался, показывая все свои зубы. Я толком не разглядела, что у него за зубы, свои или вставные, но подумала, что они, по-видимому, не знали щетки и пасты уже лет десять.
— Лампу, — повторила я.
Он попятился и сделал жест рукой, приглашающий следовать за ним в квартиру.
…Не могу сказать, что это далось мне совершенно спокойно.
Пройдя длинным темным коридором, жилец двенадцатой «нехорошей» квартиры нырнул в темный проем, оказавшийся входом в одну из комнат. Окно было завешано тяжелой занавеской, почти не пропускавшей света. Я приблизилась к хозяину, который тотчас же вцепился в закоптелую керосиновую лампу и смотрел на меня, диковато улыбаясь.