Нет, конечно! Мы с Денисом дружим, не более.
— И кто же тогда?
Как ни странно, ее вопросы не вызывают ни раздражения, ни отторжения. В ее глазах нет праздного любопытства.
— Мой муж, но мы с ним разводимся.
— Измена? — догадывается сразу.
— Да, — тяну воздух ноздрями и опускаю взгляд на крышку ее ноутбука.
— Вот как?...
— Могу вас заверить, что моя личная жизнь работы никак не коснется! — восклицаю я и тут же осекаюсь, — При условии, что... вы дадите мне шанс.
Ида словно задумывается. Надевает очки и, взяв ручку со стола, вертит ее в пальцах.
Я вытягиваюсь в струну.
— Эти три месяца я работала в одной известной галерее в Нидерландах.
— Хорошо, — вдруг произносит она, словно не слыша моей предыдущей фразы, — Давай, попробуем пока вне штата.
— Я согласна!
— На следующей неделе стартует благотворительный форум, который мы обязаны осветить в нашем журнале.
— Так, — киваю с готовностью.
— Оставь свои координаты моему секретарю. Позже она вышлет инструкцию, задание и адрес.
— Спасибо! Спасибо большое!.
— Не спеши с благодарностью. Я ещё не приняла окончательное решение.
Глава 7. Роман
Пронзительное, жалобное мяуканье прерывает громкий звук кофемашины.
Вжик замирает посреди огромной, светлой кухни, а потом крутится, будто бы осматриваясь. Дрожит весь, дергается, в струну вытягивается. Страшно ему, потому что мир вокруг большой и незнакомый, а он в нем совсем один.
— Ну? И что ты, дружище? Цивилизации испугался? — спрашиваю, застегивая манжету на рубашке. Проверяю вторую.
Подтянув штанины, присаживаюсь рядом и двумя пальцами глажу взъерошенную, чёрную шерстку.
— Завтракать будешь?...
Подхватив крошечный комок с мраморной плитки, иду к холодильнику. Коробка молока — единственное, что там появляется с завидной регулярностью.
Двигаю ногой миску.
— Пей давай, — бурчу, возвращая молоко на полку.
Привычно щелкнув пультом, иду к кофемашине за своей кружкой с утренней порцией эспрессо.
— Знаешь, что такое одиночество? — доносится из телевизора мужской голос. — Это когда некому отправить СМС, что ты доехал!.
— Бывает хуже, — отвечает уже другой. — Человек есть, а написать все равно некому…
Обернувшись, делаю обжигающий глоток и морщусь.
На экране перрон и два мужика, только что сошедшие с поезда. Лица у них вроде знакомые, но с шоу-бизом я завязал. Даже память напрягать не хочется.
Усмехнувшись, залпом заливаю в себя кофе и снова беру пульт со стола, выключаю. Теперь тишину нарушает только котенок, жадно лакающий молоко.