Понимая надвигавшуюся с запада опасность, люди тем не менее оставались собранными и спокойными; они сворачивали шатры, проверяли сбруи, укладывали в повозки имущество… Откуда-то издалека доносилась канонада, но она их не пугала. И вдруг все разом переменилось — в небе послышался нарастающий гул моторов и отвратительный вой падающих бомб.
Почти одновременно грохнули четыре взрыва: два ближе к лесу, а два в самой гуще метавшегося народа.
Два молодых жеребца вырвали из рук Якова поводья и понесли вдоль железной дороги к городу.
Взбежав по откосу на железнодорожную насыпь, Яков остановился. От тяжелого дыхания грудь ходила ходуном; он был растерян, напуган и не понимал, как быть дальше.
Между тем самолеты, описав первый круг, заходили на следующую атаку. Но Яков будто не замечал их. Остатки табора — те, кто не успел прижаться к железной дороге и двинуться на восток, рассыпались по большой поляне; некоторым повезло, и они успели спрятаться в лесу.
Позади снова раздались разрывы. Яков, сообразив наконец, куда понесли кони и какой дорогой их сподручнее догнать, побежал в сторону северо-западной окраины города.
* * *Поздним вечером, когда в городе стихли выстрелы и догорели несколько деревянных домов, отец Илларион попрощался с алтарником Акимом и осторожно покинул храм Иоанна Богослова, бессменным настоятелем которого прослужил двадцать последних лет.
Помимо него, в храмовой прислуге числились двое: диакон Филарет и послушник Аким.
Потому-то нынче Илларион и негодовал от равнодушия и трусости местной власти. Разве нельзя было, располагая временем и большим количеством транспорта, побеспокоиться о людях и с разумной расторопностью вывезти их в безопасное место?
— Все можно сделать вовремя и по уму, коли совесть имеется, — крестясь, шептал священник.
Скромный домишко его находился в квартале от храма на кривой и горбатой улице Красина. Ранее, ежели отцу Иллариону не встречались по пути прихожане, дорога в один конец занимала минут восемь-десять.