За окном мелькнул жидкий синий свет, узкая полоска. Это из подъезда, там флюоресцентная лампа, мигает все время, на нервы действует. Значит, кто-то вышел из квартиры, дело сделано.
Ну да, вот они: Лоб и круглоголовый. Вдвоем. Спортивной походкой завернули за угол, там у них где-то машина стоит. Не дай Бог появится сейчас та девчонка, плотвичка серебристая, увидит их. Бояться нечего, просто неприятно. Не хочу, чтобы она даже взглядом поганилась об их дегенеративные рожи.
Вспомнил: когда из сраной квартиры сбегал, забыл футболку свою пропотевшую, она в ванной в тазу валяется.
Консервы доедаю, вода вон, в трехлитровом баллоне. Не знаю, когда мне доведется поесть нормально, чайку попить свежего, крепкого… Когда доведется пожить нормально? Сигареты заканчиваются, анаши чуть-чуть осталось.
В половине девятого снова увидел ее. И его. Они выходили вместе. Значит, Петровский ночевал здесь. Значит, он не педик. Скотина, выродок.
Но, с другой стороны… Очевидно, что Петровский повадился сюда вовсе не по служебным делам. То есть не из-за меня, верно? Он крутит любовь с этой девчонкой. Или просто пудрит ей мозги, а сам прикидывает, как бы сдать ее в Управление и получить еще одну благодарность в личное дело.
Ненавижу. Глаза бабьи и эту его пидорастическую трубку.
Хоть бы намекнуть ей, с каким фруктом она связалась…
Никто ж не намекнет.
Когда будет возвращаться домой с работы — надеюсь, одна, — брошу ей записку.
«Екатерина (Надежда, Александра, Людмила), вам угрожает опасность. Вы связались с сексотом, который к тому же гомосексуалист. Ваш безмолвный друг Серега».
Обмочиться и не жить.
КАК Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ, ПЕТРОВСКИЙ. Мама родная… На двадцать шестом году своей поломанной жизни я впервые встретил девушку с хорошим лицом, ничего от нее не хотел, просто смотрел из чердачного окна, и все.
А эта девушка, она совсем из другого теста. Серебристая плотвичка.