– Чего ты, старый, прячешься там? Сползай к пацанам нормальным. Поговорим, перекусим.
«Старый» старался делать вид, что это его не задевает, но мимика говорила, что он сдерживает сильное раздражение. Хотелось доставать его, чтобы спровоцировать на злость и встретиться с его настоящей сутью, а не с маской, которую он нам предъявлял. Но «Старый» был тертым калачом и продолжал гнуть свою политику неприсоединения.
Быт в Молькино был максимально отягощен для того, чтобы все плюшевые романтики и случайные туристы отсеялись еще на этом этапе.
– Новость слышали? Те, кто перед вами уехали, побили рекорд по выживаемости в бою. Прожили целых пятнадцать минут. Только приехали и их всех «Градом» накрыло. Почти все «двести». Вы следующие.
После этого он ходил по рядам, вместе с парой инструкторов, общался и, перед выходом из палатки, громко спрашивал:
– Ну что «пятисотые» есть? Лучше обоссаться здесь, чем обосраться там. Тем, кто не готов подыхать, лучше ехать домой.
«Пятисотыми» называли тех, кто хотел уклониться от боевых действий или дезертировать. «Двухсотыми» называли тех, кто погиб. Еще были «трехсотые», то есть раненные. Они были «легкими» и «тяжёлыми» – в зависимости от степени ранения.
"Шло методичное давление на неокрепшую психику «ура-патриотов» и людей, попавших сюда случайно. Мы с пацанами понимали это и наблюдали за тем, как часть новобранцев постепенно стала «пятисотиться». У всех есть выбор, и лучше честно признаться, что ты не готов, чем корчить из себя героя и в бою, подставить товарищей. Тех, кто передумал, сначала просто отпускали, а затем ввели новое правило. Тех, кто передумал, перед тем как отпустить домой, стали ставить в наряд по кухне и на другие хозяйственные работы.
Каждое утро перед построением я мысленно делал ставки, вычисляя тех, кто «запятисотится». Обычно тех, кто хотел уехать, можно было вычислить по взгляду и отстраненности от процесса. Человек замыкался и переставал общаться.