Пожалуй, именно на охоте она ненадолго оттаивала и превращалась в себя прежнюю. Не рядом с ним, нет, рядом с братьями, рядом с охотничьими собаками, рядом с той привычной ей деревенской жизнью, в которой она родилась и выросла, от которой сбежала в город и которой так разительно не подходила. Только в лесу она как будто начинала дышать полной грудью.
Он не препятствовал ее частым поездкам к родным. Наоборот, даже загородный дом построил совсем рядом, в соседнем коттеджном поселке, из которого до любимого ею леса было рукой подать.
Неизменные джинсы, стеганая курточка, платок на черной, как смоль, голове (только он знал, что под стойкой краской она совсем уже седая, поседела в одночасье в самой молодости, когда узнала, что Лёка наглоталась уксуса), резиновые сапоги.
Окружающие считали ее странной. Впрочем, таковой она была, даже когда он только-только с ней познакомился. Не зря же у нее даже подруг не было. Кроме Лёки. С годами странности кристаллизовались, оформились, стали фактурными, выпуклыми, четкими, и он все чаще с тревогой думал, что, пожалуй, вскоре настанет время показать ее врачу.
Что скрывать, он устал от служения ей. Устал терпеть чудачества, прощать постоянную хандру. Устал смотреть, как она сворачивается клубочком в большом глубоком кресле, и так, накрывшись пушистым платком, может пролежать час, два, пять, практически не моргая глядя на огонь в камине. Однажды она пролежала так сутки, не реагируя на его зов, не сделав ни глотка воды, не засыпая и даже не прикрывая глаза.
Несомненно, она была очень талантливой, но и от ее таланта он тоже устал. Ему хотелось чего-нибудь более обыденного, приземленного, простого. Хотелось картошки с копченой скумбрией, но такую еду Сашкин чуткий желудок не воспринимал, так же, как и нос не воспринимал запах. Хотелось блинов с вареньем, но представить себе Сашку, пекущую блины, было невозможно. Инопланетянки не разливают по сковородкам жидкое тесто.