Эта проницательность Беллы – в ней я не сомневался, она всегда видела меня насквозь – придала более мрачный оттенок тому, как я истолковал ее прошлое. А если потребность Беллы кого-нибудь опекать вызвана не беспомощностью ее матери, а ощущением, что свое место в мире надо заслужить? Я разозлился, представив себе, как Белла, возможно, чувствовала себя лишней или считала необходимым доказывать, что она чего-то стоит. Мной овладело удивительное желание каким-нибудь приемлемым способом потакать всем прихотям Беллы, чтобы дать ей понять: самого факта ее существования более чем достаточно.
Она не заметила, как я изо всех сил старался сдержаться. Снова засмеявшись, она продолжала:
– Пожалуй, это даже к лучшему – что мы ни разу не попытались завести кого-нибудь крупнее золотой рыбки. Хозяйка из меня никакая. Я думала, что первую рыбку перекармливала, поэтому второй урезала порции и опять ошиблась. А третья… – она смущенно взглянула на меня, – честное слово, понятия не имею, что с ней было не так. Но она все время норовила выпрыгнуть из аквариума.
Не засмеяться было невозможно, но она, кажется, не обиделась. И засмеялась вместе со мной.
Пока утихало наше веселье, освещение в лесу изменилось. Элис обещала, что солнечный свет будет проникать даже сквозь самую густую листву, и я, вспомнив об этом, опять занервничал.
Я понимал, что эти чувства – из всех определений, какие мне вспомнились, самым близким был «страх сцены» – поистине абсурдны.
"Представив себе это, я скорчился бы от боли, если бы не знал образа гораздо страшнее – неминуемого испытания, которое видела Элис.