Он не слышал моих шагов за спиной и не увидел бы меня в тени, если бы обернулся. В голове у него перестали вертеться одни и те же мысли. Он осознал, что мог. Мог сделать то, что намеревался.
Я ждал до тех пор, пока он не просунул руку в окно, не пробежался пальцами по руке девочки, чтобы получше ухватиться за нее…
И тогда я вцепился ему в горло и вспрыгнул вместе с ним на крышу тремя этажами выше, где мы приземлились с гулким грохотом.
Конечно же, его перепугали холодные, как лед, пальцы, обхватившие шею, ошеломил внезапный полет по воздуху, он растерялся, не понимая, что происходит.
Он понял, что я спас от него ребенка, и испытал облегчение. Таким ожесточенным, бесстрастным и уверенным в себе, как другие, он не был.
«Я этого не сделал», – подумал он, когда я кинулся на него.
Он стал моей единственной, строго говоря, невинной жертвой, тем, кто не дожил до момента, когда превратился в чудовище. Положить конец его устремлению к злу было правильным, единственно возможным выходом.
Вспоминая их – всех, кого я казнил, – я ничуть не жалел о смерти каждого в отдельности. Без каждого из них мир стал лучше. Но почему-то это все равно не имело значения.
В конечном счете кровь – всего лишь кровь.
Общий счет убийств стал слишком тягостным для меня. Через несколько месяцев после того случая я отказался от своего эгоистичного крестового похода и оставил всякие попытки найти в бойне смысл.
– Но время шло, – продолжил я, гадая, в какой мере интуиция подскажет ей то, чего я недоговорил, – и я сам себе стал казаться монстром.