Чемодан был коричневый, слегка потертый, из недорогого кожзаменителя. В доме Веры Анатольевны таких чемоданов никогда не водилось. Сердце сжало предчувствием беды. Вера Анатольевна бросила сумки прямо на пол и, не сняв уличной обуви, что было для нее делом неслыханным, устремилась по длинному коридору в комнаты. Из гостиной раздавались голоса, и Вера Анатольевна остановилась перед дверью, стараясь унять бешено прыгавшее сердце.
Она узнала голос Кирюши, второй же, несомненно, принадлежал женщине.
Играла музыка, стол был накрыт парадной скатертью в алых маках, которые вышивала еще покойная мать. На столе стояли бутылки и тарелки с нарезанной колбасой и рыбой. Пахло чесноком и незнакомой парфюмерией.
Сын сидел на диване и обнимался с какой-то девкой.
— Что здесь происходит? — грозно спросила Вера Анатольевна.
— Ой, мама пришла! — пискнул Кирюша и отпрянул от девицы. — А мы вот тут… разреши тебе представить…
Девица мощной рукой отодвинула сына и предстала перед Верой Анатольевной во всей красе. Была она крепкая, ядреная, что называется — «кровь с молоком», одета в ярко-розовый пушистый свитер и эти ужасные джинсы, расшитые со всех сторон блестками.
— Эля, — сказала девица, — Эльвира Прохоренко.
И она протянула широкую ладошку с ярко-розовыми квадратными ногтями.
— Кирилл! — звенящим голосом спросила Вера Анатольевна. — Что все это значит?
— Ну, понимаешь, мама… — пробормотал Кирюша.
— То и значит, что мы заявление подали, — спокойно сказала девица, — и свадьба будет через две недели, так что давно пора нам познакомиться.