Ошарашенно уставившись на нее и прожигая насквозь своим потемневшим взглядом, властно потребовал:
— Повтори-ка еще разок!
— Люблю тебя!
— Еще!
— Люблю!
— Еще, пташечка!
— Люблю, черт тебя подери!
Глава 54
Очевидно, ее признание, щедро приправленное острым отчаянием, стало для него последней каплей. Обезоруживающей. Обескураживающей. И разрывающей в клочья остатки его некогда хваленого самоконтроля. Сокрушенно застонав, Марат обрушился на ее губы с такой неконтролируемой свирепостью, что Юля даже немного испугалась.
Однако на все его требовательные ласки она отвечала с таким же остервенением. С таким же голодом. С такой же яростной потребностью. Одержимо. Лихорадочно. Словно вконец обезумевшая дикарка.
У нее заломило скулы от того, как широко приходилось открывать рот, чтобы как можно глубже принять в себя его язык. Весь мир вокруг перестал существовать. И время остановилось. Исчезло. Испарилось. Лишь его руки остались, грубо сминающие ее тело. Лишь его губы. И болезненные жалящие поцелуи.
«Господи, — скулила она мысленно, — я сдохну сейчас! Сдохну от того, как сильно ты мне нужен! Сдохну, если… остановишься! Целуй меня.
Перед глазами все плыло от недостатка кислорода, но Марат не отстранялся даже на короткий миг. Не позволял ей дышать без его разрешения. Он все сильнее стискивал Юлю в своих давящих объятиях, цепляясь за нее, как за единственную спасительную соломинку в этом прогнившем мире. Как за прочнейший якорь, удерживающий его от чего-то жуткого и непоправимого.
А в какой-то момент, и вовсе, подхватил Юлю на руки и усадил на капот своего автомобиля, торопливо вклиниваясь между ее бедер. Табун мурашек пронесся по ее коже, от соприкосновения пятой точки с холодной поверхностью. Но несмотря на это, Поповой было жарко. Она плавилась в его руках. Сгорала заживо. Ей хотелось немедленно скинуть с себя всю одежду. А особенно, пальто.