На письменном столе на стопке бумаги дремлет кошка. Иногда она открывает глаза, словно хочет убедиться, что хозяин на месте.
Леонидов писал. Работа шла хорошо.
Страницы быстро заполнялись его мелким и ровным почерком.
Олег положил ручку. Закурил. Встал.
Подошел к окну.
Гнездниковский переулок окунулся во тьму, только фонарь над входом в МУР был похож на крошеное желтое пятно.
– Ну что, Нюша, хорошая, тихая ночь, поработаем еще немножко и будем ложиться спать.
Нюша открыла глаза и муркнула в ответ.
Леонидов потянулся хрустко и только собрался присесть, как звякнул звонок на входной двери.
– Вот это номер, Нюша, посмотрим. Ночью в нашем городе приходят не к тебе, а за тобой.
Леонидов вынул кастет из кармана пиджака, надел на руку.
А звонок бесчинствовал в прихожей.
– Иду… Иду.
Он раскрыл дверь.
На пороге, покачиваясь, стояли Сергей Есенин и Благородный отец.
Михаил Романович поклонился в пол, по-боярски.
– Прими, боярин, путников, пришедших из холода и метели.
– И обогрей, – заплетающимся языком сказал Есенин, – а главное, поднеси по чарке медового вина.
– Вот жалость какая, – Олег обнял пришедших, – нет медового, зато из Батума привезли мне водку Руходзе.
Олег поставил на стол бутылку водки с задумчивой коровой на этикетке.
– Сейчас закуску соображу.
Есенин подошел к столу, погладил Нюшу.
– Романыч, а знаешь, я люблю людей, у которых кошки живут. Это народ хороший.
Он наклонился над столом.
Взял написанную страничку.
– Вот видишь, Олежка работал, а мы ворвались к нему, как печенеги.
В комнату вошел Леонидов с тарелками с закуской.
– Извините, друзья, стол не обильный…
– По ночному времени сойдет, – прогудел Благородный отец.
Выпили по первой.
– Мы же к тебе, – пьяным, срывающимся голосом сказал Есенин, – мы к тебе за советом.
– Чем могу, друзья.
– Не знаю, право, – Есенин уставился в одну точку.
Он был сильно пьян.
Леонидов разлил водку по рюмкам.
Благородный отец выцедил ее через зубы, словно ликер.
А Сергей отпил немного, поставил на стол рюмку, тяжело посмотрел на Леонидова.
Он смотрел пьяно и злобно.
И Леонидову стало не по себе.
– Что с тобой, Сережа? – спросил он.
– Суки, сволочи и суки кругом.
– Любопытное открытие.
Есенин грохнул кулаком по столу.
Со звоном полетела посуда.
– Нет, не смейся, а поплачь со мной. Тихо! Слышишь, как ветер за окном плачет. Над Москвой его слезы, над Москвой…
Он допил рюмку.
– Это он над нами плачет.
Благородный отец поднял голову, опущенную на ладонь:
– Замолчи, безумец.