Там, внутри, царила потрясающая красота, необыкновенная гармония света и цвета, резко контрастирующая с монотонным однообразием коридоров и убогостью кельи.
Центральный купол молельни, расписанный удивительными по сочности фресками, в центре имел огромное витражное окно. Сквозь цветные стекла столбом лился солнечный свет, окрашивая все вокруг. Густой мужской голос речитативом начал молитву и десятки монахинь синхронно опустились на колени, как бы подчеркивая свое смирение, свое преклонение перед этим царством света и красок.
"У роскошных икон в широких золоченых окладах горели десятки тоненьких свечей. Пахло ладаном и воском. Этот яркий искусственный мир казался островком покоя и счастья, некой неведомой радости, которую надо заслужить.
«Хороший прием. Там, в монастыре, скудная еда, серая тоскливая одежда, труд и унылость. А здесь, так сказать, поближе к богу – сплошная красота и благолепие. Думаю, на некоторых это должно производить сильное впечатление. Ага… Да еще и единственный мужик здесь стоит, как идол в золоте и каменьях.
Молитва была незнакома Анне, но она давно уже наловчилась креститься тогда, когда это делают местные. Так и здесь, краем глаза вылавливая начало общего движения рук, она продолжала рассматривать отца Амбросио.
Величественный дяденька.
По окончании молитвы она опять ушла в свою келью, понимая, что вот так сидеть, ничего не делая, слишком уж тоскливо. Часа через два, когда скука и раздражение окончательно одолели ее, дверь распахнулась и молоденькая девушка в рясе, потупив глаза, певуче произнесла:
-- Мать Аннабель просит пожаловать к ней.
Покои, куда привела Анну монашка, были чем-то похожи на церковь: и качественными фресками, и роскошными иконами. И очень дорогой меблировкой. В центре комнаты раскинулся богато накрытый стол, за которым обедали аббатиса, отец Амбросио и еще две монахини. Одну Анна даже помнила – та, что вчера бегала с факелом. Вторая была помоложе, с узким неприятным, почти безгубым лицом, изъеденным оспой.