И только ночью, в шумных и пестрых компаниях, он отходил, забывался. Но наступало утро… В квартире, полной народу – чужого, незнакомого, пьяного. В духоте, в прокуренной комнате, где пахло кислым вином, чужим по́том, незнакомыми духами и волосами, и рядом, на твоей же подушке, лежала чужая, незнакомая женщина, от которой хотелось сбежать.
В тот год родители увезли его в горы, в Дагестан. И там он стал приходить в себя. Стал походить на прежнего Турова, ну и вообще на нормального человека. В маленьком селе под Махачкалой жил папин армейский приятель Измаил Гириев.
Небольшое село окружали голубоватые горы. Меж гор текла речка – звонкая, прозрачная, чистейшая. Туров подставлял ладони, жадно пил и стонал – ледяная вода сводила зубы.
Измаил взял их с отцом на рыбалку – ловили верткую, сверкающую горную форель. И ничего вкуснее Туров не ел. Тихая, почти бессловесная Мадина с утра пекла пироги чуду – мясные, творожные, овощные. В печи, к обеду, в глиняных горшочках, томился суп-пити и япраги – долма из всевозможных овощей с бараньим фаршем.
"Ах, как было здорово завтракать на террасе! Горный пейзаж, шум верткой и быстрой речки, солнце и ветерок, запах сена и цветов, тихое блеянье коз и звучное мычание огромных, гладких, крутобоких коров, пасущихся на лугу прямо за домом. Никогда прежде он так крепко и сладко не спал, как в том горном селе, в гостях у замечательных Гариевых.
В Москву он вернулся здоровым. Прежним Туровым. Ну, или почти прежним. Иногда все же накатывало, накрывало.