Однако он надеялся на благоразумие Тридцатого — как-никак, а разница килограммов в двадцать в их весе чего-то стоит, да и наглости ему не занимать.
Но когда он услышал ответ Тридцатого, да еще усмешку, которую не мог простить ему, разозлился:
— Чего ты скалишься, птенчик? Сейчас я с тебя перышки посрываю, — он выхватил из-за спины нож и выставил перед собой.
— Хлопотно это, — Савелий покачал головой. Он стоял в такой спокойной и независимой позе, что со стороны могло показаться, что его волнует только одно: удержаться на ногах в подпрыгивающей на неровностях дороги машине.
Внезапно Савелий выбросил ногу вперед и ударил его в промежность, этой же ногой ударил по руке с ножом, который вылетел и воткнулся в брезентовый потолок кузова.
Седьмой сложился пополам и повалился на пол, крича от боли.
— Я же предупреждал, чтоб ты берег свои яйца.
Превозмогая боль, Седьмой в ярости вскочил на ноги и хотел в пируэте нанести Савелию удар ногой в голову, но на этот раз Савелия спасла дорога: грузовик подпрыгнул на какой-то колдобине, и нога Седьмого просвистела у его виска. Савелий отбросил его на передний борт, а Седьмого кинуло на боковой.
Первым пришел в себя Савелий, повторив прием, который не завершил Седьмой. Он крутанулся вокруг себя и попал ногой Седьмому в грудь, выкинув его за борт.
Штык-кинжал описал замысловатую траекторию и чуть ли не по рукоятку вошел в переносицу противника.
Седьмой ткнулся носом в песок и на этот раз успокоился навсегда.
Все произошло так стремительно, что Восьмой, внимательно следивший за своим братаном, не успел даже убрать улыбку с лица и на несколько секунд застыл с ней, провожая взглядом мертвое тело своего приятеля. Постепенно его улыбка перешла в страшную маску боли и отчаяния.