Я уперлась в матрас, чтобы на него не упасть, но это было бесполезно: я оказалась в тисках.
— Ригель, — пробормотала я, застигнутая врасплох, — что ты делаешь?
Я порывалась отстраниться, но он обнял меня двумя руками и прижал к себе. Прежде чем я успела сказать что-то еще, он прижался губами к моему уху и дерзко прорычал:
— Ты же не откажешь мне в коротком… телесном контакте?
Я покраснела, его теплое прикосновение напомнило мне, как сильно я по нему соскучилась. Ригель уткнулся лицом мне в шею и вдохнул мой запах, поглаживая шею.
— Ригель, мы в общественном месте, — напомнила я, еще больше краснея.
— Ммм…
— Если кто-нибудь войдет…
Он медленно вытянул блузку из джинсов, открыв рукам путь к моему голому телу. Я затаила дыхание.
— Ригель, ты же не хочешь снова рассердить старшую мед… — Я задохнулась и от неожиданности широко распахнула глаза: он только что укусил меня за шею. шею.
— Ригель!
Время залечило не одну рану.
Билли с Мики тоже дали мне повод для радости и возможность вздохнуть с облегчением. Случившееся со мной заставило их задуматься о том, что жизнь очень непредсказуема и глупо тратить время на ссоры и недоразумения. Они наконец нашли в себе силы поговорить, и, хотя ни та ни другая не поделились со мной подробностями разговора, я поняла, что буря миновала. Однажды я даже видела, как они шли в школу, взявшись за руки. Глядя в чистые глаза обеих, я поняла, что этот жест лишь знак примирения любящих друг друга подруг.
В один из дней я пригласила их к себе, чтобы вместе сделать домашку. И когда мы сидели за столом, я раскрыла им свое сердце, как книгу. Я все им рассказала о себе.
О том, как потеряв родителей, вошла в ворота сиротского приюта одинокая пятилетняя девочка; как мои дни в Склепе превратились в годы. Рассказала и о кураторше, которая вырывала из нас индивидуальность, как вырывают страницы из книг, которые не жалко рвать.