А среди рабов оказался сродный брат и племянница Северьяна, которых он признал!
Что делать? Не своими же руками сродников в рабство продавать? Уговорился с невольниками, снял с них цепи, а на свою разномастную ватагу надел. Приплыли к необитаемому берегу в проливе, высадили пленников, а сами разбойничать пошли в моря, ибо не зрели тогда иного пути. И множество фряжских и прочих торговых судов пограбили и пожгли, особенно тех, что рабов перевозили латинянам, много крови пролили. Не вынесли такого бывшие невольники, домой стали проситься, ибо у многих уже на корабле семьи образовались и чада малые появились.
"Отпустил свою пиратскую ватагу Северьян и вздумал грехи искупать. Поселился у фрягов на берегу моря, вспомнив, что правоверный, перекрестился в латинскую веру и так поначалу пристрастился к божескому служению, что священником стал, скрыв своё прошлое. А известно: кто двуликой жизнью живёт в храме, тот особенно прилежен и одержим в молитвенных трудах, да только латиняне о том не ведали и, видя прилежание в вере, послали Северьяна в Геную, суды чинить над еретиками.
Поглядел городецкий купеческий сын, как людей на кострах жгут да в реках топят, — даже у бывшего пирата жила не стерпела, бежал он на попутном корабле обратно в Кафу. Хотел на Оку перебраться, к сродному брату, чтоб век скоротать, однако по пути услышал про Троицкую обитель, где всех бывалых людей, готовых отчине своей послужить, принимают. Тут Северьян вспомнил имя своё исконное и ещё то, что Отечеству за всю жизнь и дня не служил.
Поскольку ещё послухом Северьян изведал о воинстве иноческом, то вспомнил ремесло пиратское и, невзирая на мужалый возраст, попросился в ратники, мол, знакомо мне оружье огнестрельное, пищали и мортиры, кои на Руси в диковину, а я бы мог всю братию обучить.