Добро, что князь проголодался и желание изъявил прежде потрапезничать. А Сергий заметил, бояре–изменники всё возле князя увиваются, норовят поближе к нему оказаться. Может, оно так и надо по правилу, но велел на всякий случай лавки так расставить, чтоб Дмитрий только с духовником рядом оказался. И прислуживать согласно уставу назначил двух иноков–араксов, для которых и деревянная ложка–оружие, хотя с виду худосочные и сутулые молельники. И сразу заметил, не понраву это пришлось большим боярам, на игумена зыркают, однако терпят, зная, что в чужом монастыре свои уставы не показывают.
Только расселись, путный боярин Стрешнев и спрашивает:
—Скажи–ка, игумен, не прибегал ли к тебе Никитка, сын боярина Ноздри? Настоятель в тот же час смекнул, что Стрешнев вздумал проверить, известно ли ему что о лазутчике, а заодно и себя неким образом обелить.
—Неслыхивал про такого, — отозвался Сергий. — В нашу пустынь всякие людишки прибиваются, есть и дети боярские… А для меня они все— послухи, жаждущие служения Господу.
—Ежели придёт, так приюти его, — попросил боярин. — Жаль бедолагу. Хотел к моей дочери Евдокии посвататься, а я её вон за Фрола Тугоухова отдал. А теперь пропал мой отпрыск, ни слуху ни духу. И вздохнул с родительским горем.
Сказано это было явно для ушей княжеских, а не игумновых. Однако Дмитрий будто бы и внимания не обратил, занятый снедью. На том застольная беседа и кончилась, трапезничали по–монастырски молча, не жадно, сосредоточенно, ровно в молитвы были погружены.
До заутрени оставалось не так и много времени, когда Дмитрий встал и говорит:
—Вот теперь можно смыть пыль дорожную. Не что пристало в баню ходить голодным? Сказывают, умопомрачение может случиться.