«Мне придется его пылесосить, – бессвязно подумала она. – Пылесосить. Если он не изобьет меня до такой степени, что я не смогу взяться за пылесос. Если он…»
Грязь. Черная грязь. Мысленно она отвлеклась от происходящего, в голове звякнул тревожный звонок. Она была в Пустоши с Биллом, Ричи, Эдди и остальными. В Пустоши есть место с такой вот черной, вязкой грязью, какая налипла на ботинки отца, болотистое место, где растет рощица скелетообразных белых растений, которые Ричи называет бамбуком. Когда дул ветер, стволы глухо стукались друг о друга, издавая звуки, похожие на бой барабанов вуду, и неужто ее отец побывал в Пустоши? Неужто ее отец…
ШМЯК!
Его рука опустилась и ударила ее по лицу.
– Я видел, ты становишься большой. – Она подумала, что он скажет что-то еще, но пока он решил этим ограничиться.
– Папа, я не понимаю, о чем ты? – спросила она тихим дрожащим голосом.
– Если ты соврешь мне, я изобью тебя до полусмерти, Бевви, – предупредил он, и она с ужасом осознала, что смотрит он не на нее, а на репродукцию издательства «Карриер-энд-Айвс», которая висела на стене над диваном. Мысленно она вновь отвлеклась, на этот раз перенеслась в прошлое. Ей четыре года, она сидит в ванне с синей пластмассовой лодкой и фигурным мылом – моряком Папаем; ее отец, такой большой и так горячо любимый, опустился на колени рядом с ванной, в серых хлопчатобумажных штанах и полосатой футболке, в одной руке у него мочалка, в другой – стакан с апельсиновой газировкой.
– Я… я не буду лгать, папочка. Что случилось? – Он расплылся у нее перед глазами, потому что потекли слезы.
– Ты была в Пустоши с мальчишками?
Ее сердце бухнуло, взгляд вновь упал на заляпанные грязью ботинки. Это черная, прилипчивая грязь. Если ступить в нее слишком глубоко, она сдернет с тебя кроссовку или туфлю… и оба, Ричи и Билл, не сомневались, что чуть дальше начинается трясина, которая может засосать человека целиком.
– Я иногда играю там с…
Шмяк! Ладонь, жесткая от мозолей, вновь опустилась. Беверли вскрикнула от боли, испуганная.