Есть в жизни моменты, когда надо просто перестать быть. Переждать их. Потому что сделать ты ничего не можешь.
Я ничего не мог сделать на расстоянии.
И потому просто пережидал, аккумулируя силы.
И вот сейчас, увидев полную отчаяния фигурку своей женщины, я лишь на мгновение торможу. Исключительно для того, чтоб собраться. Перед чем-то.
Неминуемым.
И, скорее всего, на редкость хреновым.
Потому что Аня моя — вообще не из тех, кто плачет. Она в самых жутких ситуациях себя в руках держала. Всегда. А этих ситуаций было прилично, в том числе, и благодаря мне.
Но Аня, стойкий оловянный солдатик, умеет себя контролировать.
Когда-то именно это меня в ней и удивило, кстати. Зацепило.
Мой взгляд, мой напор мало кто мог сдерживать, особенно, из незнакомых, впервые увидевших меня людей. А женщины вообще на инстинктах невольно отступали, покорно ложась в ноги так, как как мне требовалось. Ну, или на колени становясь. Эта сфера жизни никогда в моей реальности не доминировала. Просто потому, что всегда хватало. И ни одного раза не было, чтоб заинтересовало настолько, что захотелось… Продолжить больше пары раз.
С Аней — захотелось.
Она единственная на меня смотрела, не отводя взгляда. Моргала, расширяла в испуге и волнении зрачки своих светлых острых глаз, нервно дрожала ресницами. Но смотрела. Держала взгляд."
"А его не каждый мужик удержит.
Я это тогда, во время первой встречи нашей, отметил, конечно, но не особо заострил внимание. Не придал значения. Дурак.
Когда я обвинил Аню в крысятничестве и выкинул из нашей с Ванькой жизни, она не плакала.
Просто приняла все его по-детски злые слова, обвинения, и с прямой спиной вышла за ворота…
Не прогнулась.
Передо мной тогда не прогнулась, предложения моего не приняла, как сделала бы на ее месте та хитрая шкура, за которую я ее принял.
И потом тоже.
И до сих пор…
А тут…
Плачет.
Это невозможно осознать иначе, кроме как катастрофой. Что-то случилось. Что-то такое, чего не исправить уже.
Только последствия разгребать.
Именно это я и намереваюсь делать, когда иду к ней, делаю эти два шага безвоздушного пространства, отделяющих мою плачущую мраморную статую от всего остального мира.
Аккуратно подхожу, присаживаюсь на корточки перед Аней, стремясь поймать ее остановившийся взгляд. И застываю, словно тоже статуей стал.
Она белая-белая. Словно лист бумаги передо мной. Все черты лица заострены. Брови — темными росчерками, чуть надломлены горестно.