– Люблю тебя… Прости… – начала я виновато.
– Не надо, – перебил Мирон, прижимаясь губами к моему виску, – Теперь все будет хорошо. Пойдем к сыну.
– Когда ты узнал? – со страхом спросила я, осознавая, что, если он знал правду с самого начала, все мои действия после побега выглядят, по крайней мере, жестоко.
– Пару дней назад, – вздохнул он и, поморщившись, добавил, – От твоей… от Елены.
– Я не знала… Я ничего не знала, – пытаясь оправдаться, пробормотала я, но Мирон покачал головой.
– Никто не знал, – поделился он и, поправляя на мне одежду, предложил, – Давай забудем прошлое?
– Идем к сыну, – кивнула я, вставая с кушетки и принимая протянутую руку.
У Ваниной палаты стояли и шушукались папа и Анна Владимировна, но завидев нас, они метнулись в разные стороны, таинственно улыбаясь.
– Вы можете зайти к сыну, – разрешила доктор, – Все равно его скоро на процедуры будить.
– Идите, – предложил папа и улыбнулся, посмотрев на наши сцепленные руки, – А потом я с ним побуду, а вы съездите домой перекусить, отдохнуть, поговорить и вообще…
С благодарностью кивнув папе, Мирон потянул меня к палате сына, но, когда мы вошли внутрь, посмотрел на меня растерянно просящим взглядом, и я, кивнув, отступила в сторону, понимая, что ему сейчас предстоит первая встреча с сыном.
Ваня еще спал, но уже беспокойно ворочался, поэтому Мирон просто сел с ним рядом прямо на кровать и, взяв его ручку в свою руку, начал жадно разглядывать.
Сын повозился еще пару минут, а потом, забавно зевнув на всю ширь маленького ротика, открыл глаза.
Мирон улыбнулся, а Ваня, пару раз моргнув, перевел на меня растерянный взгляд, и я лишь осторожно кивнула.
– Папа? – неуверенно спросил сын, нахмурив бровки, и я снова кивнула, прикрыв рот, сложенными лодочкой ладонями.
– Привет? – хрипло поздоровался Мирон, а Ваня присев на кровати, посмотрел на него исподлобья.
– Папа? – повторил свой вопрос уже Мирону, и его губки заметно задрожали.
– Да, – кивнул Мирон, а Ваня задышал чаще.
– Папа-а! – с надрывом закричал сын и, подскочив на кровати, повис у Мирона на шее, заплакав навзрыд и повторяя снова и снова, – Папа… Папочка… Папа-а…
– Тише, тише, сынок, – растерялся Мирон, судорожно сжимая челюсти и безуспешно борясь с собственными эмоциями.