Как будто и не я совсем танцую… Мне бы сейчас, наверное, только Одиллию исполнять, где ни сумасшествие, ни любовь играть не надо — одну сплошную обольстительность и роковую красоту.
— Зря вы так об Одиллии, — хозяйка крутанула колесики кресла и немного отъехала от стола. — Она далеко не так проста, как кажется. И потом, в ней-то как раз такая способность к любви, что даже страшно становится. Вы только вспомните, как швыряет она цветы в лицо Принцу! Это сколько же надо пережить, как перегореть, чтобы суметь вот так бросить букет?
— Перегореть любовью к Принцу?
— Необязательно… Видите ли, Настенька, в силу вашей молодости, вы еще многого не знаете, но в одном поверьте мне на слово: эффектная женщина, умная женщина, сильная женщина рождается только из любви.
За окном, подсвеченным желтыми фонарями, грохотали трамваи.
— Одиллия и любовь? Я как-то никогда не думала…
— Вот и зря, моя девочка. Если бы к Одиллии пришла любовь, она бы ее наверняка не испугалась. А вы боитесь! Любить боитесь, чувствовать боитесь, сами себя боитесь.
Я поправила выбившуюся из прически прядь.
— Значит, и с Жизелью у меня не получается, и с Одеттой по одной и той же причине?
— А Одетта — это вообще одно сплошное чувство! Прыжки воздушные, арабески легчайшие!.. И, кстати, заметьте: вы встаете в арабеск, и с землей вас соединяет только большой палец ноги. Одна-единственная точка, и кажется, не будь ее — полет, парение… Но ведь это только кажется, правда?
Я неуверенно кивнула.
— Ну, переходя от поэзии к прозе: чуть ослабленное колено — и падение, корпус отклонился от нужной линии — падение. Верно? Но это так, о технике… А если опять вернуться к возвышенному слогу, то эта единственная точка — и есть любовь. Любовь, которая удерживает женщину на земле и в то же время позволяет ей лететь.