Они не стали бы платить кому-то за то, чтобы заставить Эвелин танцевать на сцене, а затем изнасиловать ее. Они бы просто схватили ее и сделали это сами, прежде чем убить.
Как бы ни было больно рассматривать образ, который он рисует, он прав. Картель Синалоа не действует тонко.
— Это могла быть Эвелин, которая это подстроила, — бормочет Хиро, играя стаканом в руке. — Если бы она знала, что ты в городе и преследуешь ее. Возможно, это была уловка, чтобы заставить тебя думать, что она испорченный товар.
Для меня это не имело бы значения.
У Джерарда и моего отца было соглашение еще до ее рождения.
Все это вызывало у меня отвращение. Представление о чистоте молодых девушек в высшем обществе отвратительно и устарело.
Я кладу локти на стол и сцепляю пальцы под подбородком.
— Я сомневаюсь, что Эвелин имеет к этому какое-то отношение. Выражение ее лица, когда она танцевала на сцене, было не чем иным, как презрением.
Никто из моих людей с этим не спорит.
Они знают ее так же долго, как и я. Я таскал их на каждую вынужденную прогулку, тусовку и шараду, которую мне приходилось разыгрывать ради нашей «помолвки». Общественные газеты не хотели видеть брак по расчету, в котором участвовала несчастная пара. Они хотели знать, как я ухаживал за Эвелин и заставил ее влюбиться в себя.
Я почти уверен, что она предпочла бы вонзить нож мне в сердце, чем подвергнуться ухаживаниям в любом из этих случаев.
Ноги Хиро беспокойно дергаются.
— А как насчет Рузлова? — он задается вопросом. — Он пытался заставить отца Эвелин аннулировать брачный контракт между вами двумя, чтобы он мог забрать ее себе.
Константин Рузлов — заноза на моем глазу. Он Пахан Рузловской Братвы, независимой группировки русской мафии, действующей здесь, в Новом Орлеане.