Когда я иду к задней части сцены, по моему телу пробегают мурашки.
Глаза Берти скользят по мне, охватывая каждый дюйм моего почти обнаженного тела.
— Ты выглядишь восхитительно, — замечает он, и на его губах играет лукавая ухмылка. — Они собираются сожрать тебя там, ангел.
Я молчу, зная, что любой ответ может поставить под угрозу работу Саманты. Вместо этого я продолжаю идти к сцене. Но Берти еще со мной не закончил.
— О, ангел, — мурлычет он, останавливая меня. Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом, чувствуя, как поднимается волна гнева, заливая мои щеки жаром.
Гнев зашкаливает, и я огрызаюсь на него, выхватывая крылья из его рук.
— Пошел ты, — плюю я, прежде чем идти к сцене. Вес крыльев только усугубляет бремя выступления перед этой неряшливой публикой. Крылья раскрываются, и я делаю глубокий вдох, когда диктор называет мое имя и начинается ритм музыки.
Я могу сделать это.
Выйдя из-за кулис, я стою на сцене под резким светом неоновых огней, сердце колотится в груди. Музыка пульсирует в клубе, басы отражаются сквозь мои кости. Я чувствую на себе взгляды публики, голодные и выжидающие. Но все, что я чувствую, — это глубокое чувство беспокойства, беспокойство, которое клубится внутри меня, как спящий зверь.
Когда я начинаю двигаться в ритме, покачивая бедрами и позволяя пальцам скользить по коже, я чувствую разрыв между моим телом и душой.
Мои движения становятся механическими, мое тело совершает движения, а мой разум блуждает далеко. Музыка нарастает, достигая апогея, когда я достигаю кульминации моего первого выступления за этот вечер.
Внезапно, без предупреждения, музыка резко прекращается. Я спотыкаюсь и теряю равновесие, падая на колени на неумолимый пол сцены.
Меня охватывают растерянность и страх, пока я изо всех сил пытаюсь разобраться в этом хаосе.