В день своего религиозного совершеннолетия юный Аднан ибн Кадир сам изловил лазутчика неподалеку от деревни, он тащил его за конем по раскаленному песку, а когда привез в деревню шейх сказал, что пленного можно пощадить в честь такого великого дня, как День Рождения сына Кадира, но вместо этого мальчишка взял нож, которым свежевали барана, отрезал лазутчику голову и поднял ее за волосы на вытянутой руке. Ни один мускул не дрогнул на лице тринадцатилетнего подростка и по руке стекала человеческая кровь, приводя в ужас всех присутствующих на празднике.
— Этот поганый ублюдок сказал, что никогда нашей семье не стать хозяевами в пустыне потому что слабы и трусливы, как шакалы. Так пусть его тело съедят собаки.
И зашвырнул голову убитого, как футбольный мяч на задний двор, а потом с довольной ухмылкой смотрел как псы Кадира раздирают останки на ошметки. С лица шейха не пропала улыбка, но она пропала из его глаз. Он понял то же самое, что и Джабира.
— Мой сын стал мужчиной не только физически, как и многие юноши в его возрасте.
И сейчас старая ведьма была уверена, что как только остановится сердце русской бастард разорвет грудную клетку знахарки голыми руками и выдернет ее собственное. Отдаст своему вечно голодному Анмару, который рыскает вокруг пещеры и ждет той минуты, когда его хозяин рыкнет «фас». Поэтому она молилась сама как никогда за всю свою жизнь. Молилась, чтоб белокурая чужестранка осталась жива.
Первые сутки были самыми жуткими. Ей впервые сделалось настолько страшно при виде чужих страданий. Хотя перевидела она много и агоний, и смертей. Но чаще всего как врачеватель, а не убийца… а сейчас Джабира знала, что это ее рук дело.
Пока она готовила ужин себе и сыну шейха на улице и старалась не оборачиваться на пещеру там, в темной норе извивалась от боли на шкурах русская и рядом с ней в таких же мучениях корчился ибн Кадир. Иногда он выскакивал наружу и хватал ведьму за шиворот, чтобы начать трясти ее в воздухе и орать диким голосом:
— Сделай что-нибудь, ведьма проклятая! Слышишь? Ей больно, она страдает.
И глаза сумасшедшие, красные то ли от песка, то ли…
— Не могу. Нет больше лекарств. Борется ее организм вместе с противоядием. Теперь только он способен восстать из могилы или остаться там навечно. Кризис у нее, понимаешь? И продлится он ни одни сутки.