Им принесли заказ, но несколько минут ни тот, ни другой не притрагивались к еде. Кордовину казалось, что его приятель озабочен какой-то внезапной мыслью…
Наконец Бассо отложил фотографии и потянулся к хлебу.
— Заккария… Ты хочешь оставить его у себя? — заинтересованно спросил он, кивая на снимки.
— Неуверен. Признаться, у меня были кое-какие, весьма затратные планы… В то же время, не хотелось бы впопыхах загонять это полотно какому-нибудь аравийскому красавцу в смирительной рубашке поверх кальсон.
Бассо усмехнулся:
— Кстати, скоро в Абу Даби откроют филиалы «Лувра» и «Гуггенхайма»…
— Тем более не хочу…
Минуты три они ели в молчании.
— А почему, — наконец произнес он, — с какой стати ты решил, что это — святой Бенедикт? Атрибутика иконографии святого Бенедикта, это — помимо аббатского жезла — розги, ворон с куском хлеба в клюве и кубок, обвитый змеей.
— Возможно, у кого другого, но не у Грека, — упрямо заметил Кордовин, и сам этому своему упрямству подивился — интересно, чего это он уперся, какая разница, как этого парня назвать! — Вспомни его святого Бенедикта в Прадо: простая черная сутана, жезл — ничего боле… Кроме того: картина в таком состоянии, что полное изображение покажет только расчистка."
"Бассо промолчал, задумчиво доедая… Когда унесли приборы, он достал мобильный и, бормотнув извинение, набрал номер… Кордовин недоумевал — отчего Бассо так напрягся, что за мысли у того возникли в связи с картиной, и к чему вся эта идиотская конспирация: например, позвонив Луке Анццани, Бассо не обратился к тому по имени (а то, что это Лука, эксперт дирекции музеев Ватикана, мог понять кто угодно: тот говорил даже не тенором, а фальцетом, и этот фальцет бойко звучал сейчас в окружности, по меньшей мере, трех столиков).
Они говорили по-итальянски. Бассо, привыкший общаться с Кордовиным по-английски, явно недооценивал его языковые способности, что проявлялись не столько в умении воспринимать на слух незнакомый язык, сколько в мгновенном воспроизведении смысла целой фразы по двум-трем понятным словам.