– Я же сказала вам, что от своих слов я откажусь, а доказать вам ровным счетом ничего уже не удастся.
– Хорошо! Оставим этот эпизод! Не угодно ли вам продолжить?
Княжна кивнула. Со стороны все выглядело так, как будто двое друзей слушают захватывающую историю.
– Теперь мне сложнее говорить. Трудно описать счастье. Евгений овдовел, душа его опустела, и теперь этой измученной душой и телом овладела я! Наконец свершилось! Он мой и только мой! Более нет никого меж нами! Я столько лет этого ждала! Сбылась мечта моя, мои грезы сделались явью! Много ли людей могу похвастаться подобным!
– Да уж! – покачал головой Сердюков.
Княжна не ответила на это замечание и продолжала:
– Теперь, когда мы снова стали близки и оба знали, что меж нами нет, кровного родства, естественным было наше стремление повенчаться.
Я вижу вашу ухмылку, господин Сердюков! Конечно, я, прежде всего, стремилась к такому шагу. Евгению, вероятно, уже было просто все равно. Мы уехали в неведомую глушь, заплатили попу столько денег, сколько он не видел со своего нищего прихода за год, он повенчал нас.
Правда, чтобы его душа была чиста пред Всевышним, мы показали ему дневник, и он поверил, что мы не родственники. А потом потекли дни и месяцы сплошного блаженства. Вероятно, Евгений не испытывал так остро ощущение счастья, как я, но я его в этом не виню. Мне достаточно было и того, что он со мной, что он спокоен и бывает даже весел. Я же парила в облаках, летала, порхала.
Он заперся у себя и никого не пускал, не выходил, не отзывался. Вышел через день, черный и мрачный. Я сразу поняла: что-то случилось.
Внешне он оставался прежним, но появилась некая душевная отчужденность. Он зажил жизнью, в которую мне снова не было доступа. Там появилось чувство, но не ко мне. Я ощутила эти перемены скорей интуитивно, таким он был, когда только начинался его роман с Надей.
Княжна сделала паузу и посмотрела на Роева.