Голубые и розовые волны вздымались вокруг тоненького тела, хрупких и нежных рук, стиснутых у горла, наивных коленей, чуть очерченных струящимся шелком.
— Вадик!..
Губы у нее набухли, глаза были переполнены готовыми пролиться слезами, косточки на стиснутых кулачках были голубоватыми от хрупкости.
— Ч-черт, — хриплым от ненависти к себе голосом промычал Чернов и отвел глаза, — черт возьми…
Валины глаза как бы сами по себе расширились, и слеза, совершенная по форме, прозрачная, дрожащая — все как полагается! — сбежала по бледной щеке.
— Дa что с тобой, Вадик?..
Он не мог и не хотел отвечать. Он хотел только одного — чтобы жена оставила его в покое, перестала напоминать о том, что он виноват еще и перед ней. Так виноват, как только может быть виноват мужчина, которому наплевать на женщину, и изменить в этом уже ничего нельзя.
Как крыса — по крайней мере, ему самому так показалось, — он прошмыгнул мимо жены, по-прежнему стоящей в арочном проеме, и по-крысиному же юркнул в спасительное одиночество кабинета.
Все эмоции будут потом. Нужно перестать психовать и приказать своей голове не думать ни о чем другом, кроме возможности спасения.
«Ты же капитан, твою мать!.. Военный человек. Хрен с ними, с твоими эмоциями. Просто выключи их. Скажи себе, что у тебя нет никаких эмоций. Нет и не было никогда».
Именно сейчас, сегодня, наедине с этой пачкой сигарет он должен решить, что делать дальше.
На все про все у него день, от силы два.
Не густо.
И еще была одна мысль, пугавшая его до такой степени, что он никак не мог заставить себя додумать ее до конца. От этой мысли холодел позвоночник и ломило зубы.
Вадим Чернов был уверен, что человек, убивший один раз, непременно убьет и второй.
Кто следующий в списке? Кто еще должен заплатить за тайну, как заплатил глупый Муркин?!
И когда?..
* * *
Эдуард Белов был совершенно уверен в том, что он гораздо лучший начальник, чем Павел Степанов, и уж точно гораздо лучший заместитель, чем Вадим Чернов. В последнее время Черный раздражал его как-то особенно сильно. Степан тоже раздражал, но с этим приходилось мириться.