Он с удовольствием погружался в свой праведный и справедливый гнев, отчитывая перепуганную училку. Он отлично видел, что пугает ее, и точно знал, что именно она сейчас чувствует. Возможно, все это представление было бы ему неинтересно, если бы не ее молодость, свежесть, а также грудь и щиколотки. Развлекаясь, он даже позабыл о собственных неприятностях.
И еще он совершенно точно представлял, чего добивается. Ему нужно было, чтобы она раз и навсегда от него отстала, и он отлично понимал, как этого добиться.
«Ты просто удручающе расчетлив, Павлик», — говорила мама, и он даже гордился этим.
Поорав еще немного, он остановился, как бы кипя от возмущения, хотя на самом деле никакого возмущения не чувствовал. Ему было любопытно и смешно. Он отдыхал и с пользой проводил время, оставшееся до окончания уроков.
— Вам все понятно? — строго спросил он наконец.
Она посмотрела на него. Глаза у нее были несчастные.
— Кстати, что у вас за имя? — неожиданно спросил он тоном участкового, пришедшего проверять паспорта у временных переселенцев.
Это уже не лезло ни в какие ворота и прозвучало как-то на редкость оскорбительно. Впрочем, его основной задаче такой тон вполне соответствовал.
— Меня зовут Ингеборга Аускайте, — сказала она с невесть откуда взявшимся высокомерием. — Детям трудно выговорить мое имя, поэтому в школе меня называют Ингой Арнольдовной.
Почему-то ее имя странно взволновало Степана.
— Мои родители переехали в Москву еще до моего рождения, — продолжала она, как будто и впрямь была на приеме у участкового. — Если это необходимо, я могу показать вам свой паспорт. С пропиской у меня все в порядке.
— Я совсем не имел в виду прописку, — пробормотал Степан, чувствуя себя идиотом.
Она постояла немного, как будто собираясь сказать что-то еще, а потом стремительно вышла. Степан слышал, как возмущенно простучали в пустынном холле ее каблучки.
Он задумчиво налил себе кофе из стеклянного кофейника, залпом выпил, поморщившись. Кофе был слабый и чуть теплый. Он прошелся по комнате, рассеянно глядя на рисунки, потом стряхнул на запястье часы, застрявшие под рубахой.
До освобождения Ивана оставалось еще семь минут.
Зря он так, пожалуй.
Нет, не зря. Он должен был сразу все расставить по своим местам. Собственно говоря, он за этим и приехал.