— Можно подавать?
— Подавай, — разрешил Степан с заметным облегчением. — Ты к Зине за пирогами сбегала?
— Сбегала, Павел Андреевич! Сегодня с мясом и рисом! Были с яблоками, я парочку взяла на всякий случай, если ваш гость любит с яблоками…
Тамара тараторила без остановки, расставляя на столе чашки, тарелочки с лимоном, плетенку с сухарями и пироги, дивной красоты пироги в выстланной чистой салфеткой мисочке.
Никоненко смотрел во все глаза. Тамара ухаживала за своим начальством с истовой радостью, как старая нянюшка за господами в фильме «Барышня-крестьянка».
Ни одной фальшивой ноты, отметил капитан Никоненко с уважением. Только искренняя, чистая радость и обожание.
Интересно, чем Павел Степанов внушил Тамаре столь светлое и пылкое чувство? Человек он не так чтобы приятный, а вот поди ж ты!..
И опять, как тогда, в первый раз, что-то странное почудилось капитану Никоненко во всем здешнем воздухе, что-то странное и неприятное, почти угрожающее, что обязательно должно произойти и произойдет, что бы ни думал капитан Никоненко.
— Так что можете вашего Муркина забирать, если родные так и не объявились, хоронить и так далее. С нашей стороны ни вопросов, ни пожеланий нет. — Никоненко откусил пирога и даже зажмурился от счастья. Ему было проще всех, и отчасти он даже жалел Павла Степанова. Капитан перестал отвечать за что бы то ни было с тех пор, как получил заключение о том, что Муркин погиб в результате несчастного случая.
— Это хорошо, — сказал Степан ненатурально бодрым голосом и тоже откусил от пирога.
Странно, сегодня Зинины пироги показались ему совершенно безвкусными. Соли, что ль, забыла положить?
— Ну а ежели кто опять перекинется — обращайтесь. — Никоненко поставил чашку на блюдце. Она негромко звякнула. — Поеду я, Павел Андреевич. Спасибо за пироги, за любовь, за ласку.
Степан кивнул и поднялся из-за стола.
— Я вас провожу.
Почему-то он был уверен, что, как только они выйдут из вагончика, Никоненко обязательно скажет ему нечто важное и судьбоносное, такое, чего он никак не мог сказать при всех Но капитан помалкивал и только щурился на солнце, как сытый кот. В молчании они дошли до красной «пятерки».