Чудо, что эта Марта вообще мне ответила и пошла навстречу, назвала адрес клиники и врача Влада. Пришлось соврать ей, что я беременна от Таранова и что в курсе его серьезного заболевания. И от неё впервые услышала его диагноз полностью. Он был таким длинным, что я не запомнила. Надо будет попросить ее повторить и куда-то записать.
– Так, нашла, – наконец говорит медсестра, поднимая голову. Её глаза на мгновение блестят грустью. – Он в неврологическом отделении. Палата двести четырнадцатая, второй этаж, коридор налево.
– Спасибо… – произношу едва слышно.
Медсестра кивает и снова погружается в компьютер.
Покидаю приемную и углубляюсь в коридор. Он длинный и выкрашен в стерильно-белый цвет, почти безжизненный. Я не люблю такие. Теперь не люблю. Вдалеке гудит кондиционер. По обеим сторонам висят указатели: «Неврологическое отделение», «Палаты 201–220»… наконец нахожу нужную и оказываюсь перед дверью. Каждая клеточка моего тела одновременно хочет и боится увидеть Таранова.
Медленно открываю дверь, переступаю порог и замираю.
Я робко подхожу к кровати. Белое одеяло свободно обнимает тело. Лицо, обращенное ко мне, кажется чужим: кожа на щеках серая и тусклая, губы приоткрыты. Замечаю мелкие морщинки у глаз, которые всегда играли, когда он смеялся. На щеке несколько красных полос, скорее всего, след от подушки.
Кажется, я впервые вижу его другим – не таким, каким привыкла: уверенным, сильным, с оптимистичным взглядом на жизнь. Сейчас он беззащитный и уязвимый, бледный, хрупкий. Сердце застывает от ужаса и любви.
Поэтому он и не хотел, чтобы я приезжала? Чтобы через неделю-две, когда ему полегчает, вернуться в офис как ни в чём не бывало?
Я осторожно прикасаюсь к нему. Его рука теплая и немного липкая от пота, пульс под пальцами едва ощутим.
"Прижимаюсь щекой к его ладони, и во мне расцветает нежность. И в то же время – облегчение.