— А ты не путай хрен с трамвайной ручкой, — усмехнулся Мичман. — То «ксюха», на неё патронов как грязи. А с этим хламом я что делать буду?
— Фигасе — хлам! — возмутился Стэп. — Да тут на каждом оптика висит. А у тебя она отдельно по две сотни стоит.
— Короче, полтинник за штуку. И это только потому, что я тебя уважаю. — Торгаш перевёл взгляд на меня.
— Единичку спереди подставь — и договоримся. Нет — пусть гниют, значит, — обозначил свою позицию я.
— Единичку я только с двумя нулями могу подставить, без пятёрочки, — продолжил торговаться он.
— Да, судя по твоей харе, это она от голода пухнет, — отпустил шпильку я.
— А глистов выведи — такая же станет, — отшутился Мичман. — Сотка за ствол — это моё последнее слово.
— А с остальным что? — согласился я на обозначенный ценник.
Всё-таки шестьсот грамм серебра — это очень хорошие деньги. Как раз столько я и торчу Макару. Но проблема в том, что добычу придётся поделить пополам.
— Что там у вас? — Он сунул нос в корзину.
— Ботинки, четыре пары… — начал Стэп, но я его перебил.
— Три, — вкрутил своё слово я. — Одну себе заберу.
— Дело хозяйское, — пожал плечами торгаш.
— Да у тебя за что ни возьмись — всё полтинник! — возмутился Стэп. — Хрен тебе, а не педали. Да я их с рук сотни за две толкну, и дольше пяти минут они у меня не продержатся. Это же берцухи зимние!
— Ладно, не гунди, — поморщился Мичман. — Две сотни, — это ты, конечно, загнул. Сто пятьдесят им красная цена в базарный день. Но мне тоже что-то сверху иметь нужно.
— Ага, например, совесть, — снова подколол торговца я.
— Очень смешно. — Мичман скорчил рожу. — Где бизнес и где совесть вообще? Хошь анекдот про еврейского мальчика?
— Жги, — кивнул я.
— Ого, Изя, какие у тебя красивые часы! А он и отвечает: «Да это мне дедушка перед смертью продал».
— Ы-ы-ы, — ощерился Стэп. — Ну точно прям про тебя.
— А я о чём? — воздел палец Мичман. — Короче, хрен с вами, за педали по сто пятьдесят дам. Остальной хлам скопом за семьдесят грамм приму. Нет — можете его выбросить.