В последнее время я чувствую себя бомбой замедленного действия, готовой вот-вот выплеснуть все, что накопилось в душе, и испортить маме выставку, как неблагодарное отродье.
Она была на седьмом небе от счастья, когда Грейс подписала с ней контракт. Я был на седьмом небе от счастья, когда она решила давать частные уроки мне вместо Лэна.
Впервые кто-то из художников назвал гением меня, а не моего его-святейшество-близнеца.
Впервые я почувствовал себя более важным, чем он.
Лэн никогда не любил Грейс и не ладил с ней, и это заставило меня еще глубже попасть в ее ловушку.
Он говорил мне, чтобы я не ходил на ее уроки, и что он поговорит со своим учителем рисования, чтобы он мог обучать нас вместе. Но я отвечал ему что-то вроде: «Это не твое дело, придурок» и «Перестань завидовать», а потом пошел к ней просто из вредности."
"Только повзрослев, я понял две вещи. Во-первых, с самого раннего возраста самовлюбленность Лэна столкнулась с ее самолюбием, и он, вероятно, видел ее такой, какая она есть, пусть и ненамеренно.
Во-вторых, в то время она обхаживала меня. Она говорила нужные вещи, нажимала на нужные кнопки и использовала мою любовь к искусству и родителям, чтобы подтолкнуть меня туда, куда хотела.
И это сработало как по волшебству.
Для нее. Но не для меня.
Еще до Грейс я не любил физических прикосновений.
Лэн, Илай и Реми постоянно говорили, что трахаться — это очень здорово, и я чувствовал себя крайне отчужденным в их мужских разговорах. Поэтому на какое-то время я заподозрил, что, возможно, я гей. Может быть, причина, по которой физические прикосновения вызывали отвращение, заключалась в том, что я играл за другую команду.
Эта мысль пугала меня до чертиков. Помню, я думал: «Почему Лэн не мог быть близнецом-геем? Почему это должен быть я? Он и так прекрасно умеет привлекать всеобщее внимание, так почему бы ему тогда не быть другим?».
Но эта мысль была ничем не обоснована. Я никогда не испытывал влечения к своим товарищам по команде, которые раздевались в раздевалке, а ведь у них были довольно подтянутые тела.