– Ничего, делайте, что сказано, – пробурчал он и направился к выходу.
Однако его настиг милицейский опер, весьма энергичный, напористый и ушастый молодой человек, подслушавший их разговор.
– Вы предполагаете половую близость между ними? – спросил он.
– Больше чем уверен, – на ходу сказал Лешуков, желая от него отвязаться.
Но опер повис на штанине, как мелкий и назойливый пес.
– На что вы опираетесь? Она что-то сказала? Или это ваши догадки?
Чекист остановился в дверях и ответил без всякой дипломатии, что допускал в отношениях со своими:
– Бабы слабы на передок.
Сказал так, и сам не поверил в то, что сказал.
Поджидавшие его Абатуров с Ремезом послушали доклад и тоже заговорили на милицейском жаргоне.
– Если Балащука из больнички достал Казанцев, – предположил бывший прокурор, – мы без штанов останемся.
– Если уже не настряпали, – подхватил начальник службы безопасности. – Сговорятся, помирятся свояки, а нас за борт. Если еще с ними эта питерская баба, вообще кранты. Хоть трижды дураком объяви, подпишет, что был вменяем.
– Единственный серьезный аргумент – вот это. – Ремез положил перед товарищами заключение криминалистов. – Балащук и в самом деле кого-то замочил на Зеленой. На ногах и под ногтями явные следы человеческой крови. Материала достаточно, чтоб сделать анализ ДНК.
– Сам к ним поеду! – решился тот. – У меня уже задница от стула болит!
– На всякий случай велел взять на анализ кровь Балащука, – добавил предусмотрительный законник. – А то скажет, что с него накапало, губы-то разбиты...
План «Перехват», объявленный по городу сразу после побега Балащука, ничего не давал. Проверка адресов, где мог появиться, тоже. Возле квартиры отсутствующей сестры Вероники посадили засаду, а за домами, где проживали любовницы, установили негласное наблюдение.
В пятом часу утра стало понятно, что Балащук либо выскользнул из города в первые минуты после побега, и это означало его тщательную подготовку, либо и в самом деле надел шапку-невидимку. Путаные, полубезумные речи Эвелины Даниловны, показания санитаров и постового все больше казались не вымыслом, а проявлением некого воздействия на психику.