Состояние диссидентства ему нравилось, поскольку он чуял под ногами благодатную критическую почву, когда невзирая на чины и звания можно открыто высказать свою точку зрения, даже если она заведомо не верна.
Шутов был с шахтерами, когда те перекрывали Транссиб и стучали касками, требуя вернуть Ельцина во власть; он был с ними же, когда обманутые, прозревшие и голодные, они опять стучали касками и требовали убрать Ельцина.
Поиски депутата Балащука возглавили вторые лица городской прокуратуры и милиции.
– Воронец зря кипиш поднял, – растирая запястья, проговорил он устало. – Я знаю, где эта парочка.
– Где? – спросили оба в голос.
Писатель с тоской глянул на вершину Мустага:
– Там. Совершают пешее романтическое восхождение. За ручки держатся...
– За какие ручки?..
– За эти самые. – Он повертел отекшей, короткопалой пятерней. – Мальчик ведет девочку...
Милиционер врубился сразу и многозначительно хмыкнул, а законник сделал недоуменное лицо:
– О чем вы, Вениамин Игнатьевич?.
– Только не делайте вид, будто не догадываетесь о чем! – обрезал Шутов. – Зачем девочек водят на горку... Вершины покорять!
Деловитый милиционер подозвал начальника спасателей, и тот по радиостанции связался с вертолетом. «Восьмерка» сделала вираж и потянула в гору.
– Какая гадость! – брезгливо проговорил прокурор. – И статью отменили...
– А вы напишите представление, в городскую думу! – посоветовал писатель.
Законник был к иронии чувствительным и только печально улыбнулся, зато милиционер, тип более грубый, сказал определенно:
– На чурку бы. И в пятаки порубить.
Вертолет заложил круг над Мустагом и, приседая на хвост, стал плавно опускаться вблизи сверкающего на солнце креста.