Кажется, от этого напряжения стал потихоньку ненавидеть родительский дом, эти постоянные крики младенца, равнодушие матери к своему ребёнку. Безумие — одним словом!
Любая попытка заинтересовать Настю не приносила никаких успехов. Она не брала сына на руки, не качала, не пела песен, не пыталась сама как-то отвлечься на него, чтобы не гонять удручающие мысли в своей голове.
— Настя, проснись же ты! Матвей плачет!
— Ну и что? Пусть плачет, раз ему так хочется. Надоел!
— Это же твой ребёнок! Возьми его на руки, покачай, ты не притрагиваешься к нему совсем.
Отец не выдержал и забрал ребёнка к родителям в комнату. Я ушёл вместе с ним, боялся, что сорвусь. Он бережно качал Матвея, баюкая, а я сидел возле, и, схватившись за голову руками, думал о том, как выдержать всё это дальше.
"Я не узнавал свою воздушную сестру, не понимал, что происходит с ней, и главное, она как будто перестала существовать в этой вселенной. Ну ладно, когда была беременная, гормоны и так далее. Сейчас есть ребёнок. Он живой. Беззащитный. Маленький. Она ему нужна больше всех остальных. На мать дети реагируют не так, как на всех остальных.
Сначала Матвей успокоился, но через полчаса снова стал плакать.
Схватив её за шкирку, начал трясти, повторяя, чтобы очнулась, взяла себя в руки и пошла к ребёнку. Но сестра всё также была равнодушной, глаза были пустые, безразличные.
Никогда с ней не поступал так. Никогда! Даже в детстве и юности не лупил её, как лупят старшие братья младших сестёр. Не вредничал. А сейчас хотелось отлупить, руки чесались!
Всё всегда для неё: самый вкусный кусок Насте, самый красивый подарок Насте.
Да, сейчас она столкнулась с предательством, трудностью, но разве можно так разбиваться вдребезги, тем более теперь у неё есть ответственность за сына.
Мои доводы не вразумили сестру.