Тонкое обоняние могло различить еще и другие ароматы: заплеванного пола, дешевой водки и немытого тела…
Скривившись, Петр облокотился о стойку и осмотрелся. По большой комнате были расставлены столы и лавки грубой работы. Освещение предоставляли четыре масляные лампы, еле различимые в клубах дыма. У задней стены завсегдатаи выстроили своего рода табль-дот, соединив в линию три стола. Во главе сидел молодой кудрявый парень с очень красивым лицом и живыми глазами. Несмотря на привлекательность, лицо это носило, как пишут сочинители, печать порока.
Прочие посетители сидели поодиночке или мелкими кучками. Обстановки они отнюдь не портили: такие же гнусные рожи, такое же бесцеремонное поведение.
Кабатчик за стойкой, высокий, грузный, обратил на нового посетителя свое внимание:
— Чего изволите?
— Плесните-ка мне пендюрочку.
Хозяин взял ручку маленького ковша, но посетитель покачал головой:
— Косушку[57]. И пожевать дайте чего-нибудь.
— Все здесь. — Кабатчик кивнул на стойку, где лежали соленые огурцы, каленые яйца, нарезанные хлеб и печенка. — У нас кабак, а не трактир. Пожалуйте к Островскому, ежели кушать угодно.
— Спасибо за совет, Нил Калинович. Воспользуюсь как-нибудь. Кузя Однопалый так и говорил: у Коммерческого токмо ничего не жри, а то дрищ прошибет. Пей не закусывая!
Кабатчик сразу оттаял лицом:
— Однопалого изволите знать? Сродник он мне.
— Шурин ваш сейчас в Нижнем сидит, в остроге, под следствием. Поклоны передает.
— Благодарствуйте. За что его опять?
— Да все за то же самое. Захотел триста, а взял свиста! Злые люди доброго человека в чужой клети поймали.
— Эвона как… Невезучий он, завсегда попадается.
— Если узнают про рецидиву… ну, что он не в первый уж раз, то четыре года в цинтовке[58]. Но они не узнают. Я Кузьме хороший вид переслал. Вывернется.
— Нешто отпустят?
— Как его отпустят, ежели он попался? Но отделается легко: шесть месяцев арестного дома. Осенью ждите шурина в гости. В октябре примерно.
— Спасибо за новости, господин…
— Форосков Петр Зосимович.
Мужчины церемонно пожали друг другу руки.