Дует ветер, изгоняя прочь пушистые облака. Теперь их место занимают промозглые тучи, разбухшие от скопившейся влаги.
После четвертого удара солнце исчезает и начинается дождь. Каждая капля похожа на серебряную иглу, и, попадая на его кожу, она оставляет красное пятнышко. Он кривится, глаза намокают от слез.
Больно.
Почему все изменилось?
Еще один удар, и он начинает падать вниз.
Прямо как бабочка с оторванным крылом."
"Загремел гром, молнией рассекая мглистое небо надвое, словно тесаком.
Он моргает, губы беззвучно шевелятся.
«Почему? Я не хочу вниз!» – хочет крикнуть он, но с губ срывается невнятный писк. Он постепенно набирает скорость. Он уже не «бабочка» и не «перышко». Он просто кусок мяса, с требухой и костями, который несется вниз. Тучи расступаются, и он с ужасом видит угрюмый лес, ощетинившийся мертвым частоколом деревьев.
Еще один удар, и он с паническим ужасом начинает понимать, что к нему возвращается память. Он все отчетливее ощущает боль. Он чувствует кровь на своих губах.
А еще он видит его.
Он стоит, хитро ухмыляясь, раздвинув руки в пригласительном жесте. Руки по локоть обагрены дымящейся кровью. Он указывает в черный зев пещеры, из которой тянет могильным холодом.
«Давай, сынок, – шепчет чудовище, которое волею судьбы оказывается его отцом. – Давай ко мне… и не заставляй меня ждать…»
Кап!
Превозмогая тошноту, Артур с трудом разлепил веки.
Глаза резануло слепящим светом, как бритвой.
Кап!
«Это не удары, – промелькнула у него мысль. – Это просто вода…»
Молодой человек поднял голову, убедившись в своей догадке – на грязном, облупившемся потолке расплылось темное пятно, лениво сочившееся каплями.
Артур попытался сесть, но тут же понял бессмысленность своего желания – его руки и ноги были надежно стянуты скотчем.
– Очухался? – раздался за спиной голос отца.
– Папа… – пролепетал Артур.
– Ага, – хмыкнул Малышев, обходя сына и садясь перед ним на точно такой же табурет. – Как только ты получил по рогам, я для тебя снова папа? А куда же делась вонючая мразь?
Артур испуганно смотрел на отца. У молодого человека был вид больной дворняги, которую не пинает разве что ленивый.