Содрогаясь от ужаса и боли, Даниел смотрел вверх, в белесое небо, затянутое жидкими облаками. А потом увидел над собой лицо. И руку. Лицо улыбнулось, рука вытянулась вперед и кинула в его разинутый в крике рот щепоть соли.
3
Он был совершенно уверен, что не закрывал глаза, и все же в какой-то миг как будто открыл их. Он больше не висел на проткнувших его кольях, а лежал на полу. Пол был сухим и теплым, а главное – здесь не было никаких следов соли. Даниел громко застонал и повернулся на бок, но стон тут же прервался.
Шрамы были белыми и гладкими на ощупь. Похоже, с тех пор, как он получил их, прошло уже много лет.
Скрипнув зубами, Даниел сел. Изба была сумрачной, из очага тянулся зеленоватый чад, так что ничего было не разобрать, но он видел, что не один.
– Она не злая, – проговорил скрипучий старушечий голос из глубины избы. – Моя внучка Ангьялка совсем не злая, ты не подумай, человече.
Старуха лежала на кровати в углу избы, покашливая от чадного дыма. Даниел плохо различал ее, но видел, что у нее два глаза, две руки и только одна нога. Потому-то старуха и вынуждена лежать здесь в чаду, наедине со своей безумной седоволосой внучкой. А не прясть во дворе, стуча веретеном: тук, тук, тук.
– Хорошо отдохнул? Сладко выспался? – спросила старуха, и Даниел выговорил, стараясь не слишком стучать зубами:
– Я… я хочу отсюда уйти.
– Уже, так скоро? А кровяной колбасы на дорожку? Славненькой, с солью…
Даниел, шатаясь, поднялся. Машинально потянул руку за спину, без особой надежды. Но копье оказалось там. Даниел вытянул его из-за спины и ступил к старухе.
– Где твоя дочь?
– Моя дочь? У меня никогда не было дочерей. Только два сына. Эта вот бедняжка – дочка одного из них. Жена его померла в минувшем году, и сам он помер. Плохой был год…
– Говори мне, где эта шлюха Джаника! – заорал Даниел.